Оуэн Мэтьюc – Безупречный шпион. Рихард Зорге, образцовый агент Сталина (страница 23)

Агрессия Японии была предметом чрезвычайного беспокойства кураторов Зорге в Москве. А вдруг Япония, вдохновившись легкой победой в Маньчжурии, теперь возьмет курс на север и оккупирует малонаселенные и почти не защищенные дальневосточные области? Этот вопрос станет ключевым для Зорге в следующие десять лет. И не менее важную роль будет играть японец, к которому Зорге обратился за срочной информацией о намерениях его страны, – молодой журналист Хоцуми Одзаки.

Одзаки был “моим первым и самым важным сотрудником”, будет рассказывать потом Зорге своим японским тюремщикам. С момента своего приезда в Шанхай в 1928 году Одзаки установил непревзойденные связи не только в дипломатических и деловых японских кругах в Шанхае, среди чиновников Гоминьдана, но – тайно – и в КПК. Одним из главных источников связей и сплетен был Институт восточноазиатской культуры, открытый в Шанхае либеральным японским государственным деятелем принцем Коноэ в рамках налаживания связей между Японией и Китаем. Одзаки часто читал там лекции о политике в Азии. Институт был средоточием китайской молодежи с левыми взглядами, многие из них впоследствии заняли высокие посты в националистическом правительстве Китая. Одзаки также часто разговаривал с сочувствующими коммунизму из окружения Смедли, они докладывали о событиях в осажденных коммунистических областях материкового Китая. Кроме того, Одзаки часто контактировал с прояпонскими элементами в нанкинском правительстве.

Зорге быстро завербовал Одзаки, пусть и – как мы уже поняли – под ложным знаменем Коминтерна. Вскоре они стали часто встречаться в ресторанах и чайных, обмениваясь друг с другом информацией и политическими слухами. Одзаки также нанял собственного информатора, коллегу и друга Тэйкити Каваи, японского журналиста из газеты Shanghai Weekly. Как и Одзаки, Каваи сочувствовал коммунизму, но не был членом партии. Вскоре Каваи отправился по просьбе Зорге в Маньчжурию, чтобы рассказать о происходящем в японском марионеточном государстве, боеготовности Квантунской армии и политических новостях о меньшинствах из числа белоэмигрантов из России, мусульман и монголов на северной границе Китая. “Выполняйте свою работу не спеша. Не торопите события”, – говорил Зорге Каваи на первой встрече в шанхайском ресторане на улице Нанкин. На молодого японца он произвел сильное впечатление. “Такого, как он, можно встретить только раз в жизни, – вспоминал Каваи после войны. – Слова Зорге остались со мной на всю жизнь. Кажется, я остался в живых, потому что следовал его совету”³³.

В сентябре 1931 года явно проступила еще одна важная черта характера Зорге: его тяга к физической опасности достигла полусуицидальной бесшабашности. Несясь на мотоцикле во весь опор по улице Нанкин, Зорге потерял управление и попал в аварию. Он снова сломал свою больную правую ногу. В больнице, где его навещали обе преданные подруги – Урсула и Смедли, – он шутил, что его “тело уже настолько истерзано” военными травмами, “так что еще один шрам ничего не изменит”³⁴.

Лежа дома с загипсованной ногой, Зорге докладывал в Центр 21 сентября 1931 года, что, по словам японского военного атташе, – информация почти безусловно была предоставлена Одзаки – захват Маньчжурии не имел “активной антисоветской направленности”³⁵. В Москве ЦК вздохнул с облегчением и согласился со Сталиным, что “склоки империалистов нам на руку”³⁶.

Однако осенью появились еще более удручающие новости для китайского правительства. Немецкие военные советники Зорге сообщили, что японцы продвигаются за пределы границ Маньчжурии к железной дороге и транспортному узлу в Харбине, приводя в боеготовность военно-морской флот, чтобы напасть на Шанхай. На реке Янцзы появилось три японских крейсера, которые можно было открыто наблюдать с набережной Бунд. Агенты Зорге в Кантоне передали срочное сообщение, что за отказ от мирного соглашения с Чан Кайши японцы предложили местным милитаристам взятку в 5 миллионов долларов, поддерживая раскол в потенциальном сопротивлении Китая и препятствуя его укреплению. Более всего Москву встревожило сообщение Каваи из Мукдена, что непримиримый борец с коммунизмом генерал-белогвардеец атаман Григорий Семенов³⁷, живущий под защитой Японии в Маньчжурии, ведет переговоры о создании союза с местными милитаристами и Квантунской армией. Семенов планировал осуществить интервенцию в Россию, собрав вместе смешанную армию из китайских, японских и белогвардейских войск³⁸.

Первого января 1932 года японские десантные войска напали на казармы китайской армии у границ Международной зоны Шанхая. Ожесточенные бои продолжались 34 дня. Зорге почти каждый день бывал на линиях фронта. “Я видел китайские оборонные позиции, наблюдал японские ВВС и десантные войска в действии, – писал он в своих тюремных записках. – Китайские солдаты были очень молоды, но крайне дисциплинированны, хотя вооружены только гранатами”³⁹. За несколько недель китайскую часть города сровняли с землей. Ходить по улицам Шанхая японцам было небезопасно, поэтому Зорге встречался с Одзаки и Каваи глубокой ночью на границе Японской концессии и сопровождал их на автомобиле в дом Смедли во Французскую концессию, где выслушивал их донесения. В отсутствие какой бы то ни было помощи от уже расформированного Дальневосточного бюро Зорге стал для Советского Союза единственным источником информации из эпицентра разворачивавшегося кризиса.

“Моя работа стала намного более важной после шанхайского инцидента, – писал Зорге. – Мне пришлось вскрывать истинные намерения Японии и подробно изучать боевые приемы японской армии… в то время мы не знали определенно, это просто случайная стычка или же японская попытка захватить Китай вслед за приобретением Маньчжурии. Было также невозможно сказать, двинется ли Япония на север, по направлению к Сибири, или же на юг, в Китай”⁴⁰. Весь остаток своей карьеры Зорге потратит – и в конце концов отдаст свою жизнь, – пытаясь найти точный ответ на этот вопрос.

В феврале 1932 года, вскоре после того, как японские силы наконец вышли из Шанхая, редакция отозвала Одзаки в Осаку. Зорге пытался уговорить его уволиться и остаться в Китае, но Одзаки настаивал, что работа в “Асахи симбун” слишком престижна, чтобы от нее отказываться⁴¹. В следующем месяце 4-е управление наконец прислало Зорге подкрепление, которого он настойчиво добивался после “исхода”, связанного с делом Нуленсов. Карл Римм, также известный как Клаас Цельман, кодовое имя “Поль”, офицер 4-го управления родом из Эстонии, прибыл в Шанхай в качестве заместителя Зорге⁴². Клаузена тоже отозвали из Ханькоу, чтобы он взял на себя связь после смерти радиста-сменщика от туберкулеза. В состав группы вошел также польский коммунист под кодовым именем “Джон”, шифровавший телеграммы и письма и фотографировавший документы в подсобке фотоателье на Северной Сычуаньской улице.

Зорге наконец получил право на путешествия. По пути в Нанкин летом 1932 года, как следует из его рассказа японским следователям, он соблазнил “прекрасную китаянку”, уговорив ее отдать ему план китайского военного арсенала, который он сфотографировал и отправил в Москву⁴³. Упоминаний об этой опасной связи в телеграммах Зорге в Москву нет.

Зорге обещал Берзину провести в Шанхае два года. В результате он пробыл там три года. Над ним нависала все большая опасность, хотя сам Зорге этого не знал. Главный инспектор Шанхайской муниципальной полиции⁴⁴ Томас “Пэт” Гивенс составлял на основе признаний арестованных коммунистов список подозреваемых советских агентов. К маю 1933 года упорный уроженец Ольстера установил шесть имен главных коммунистических кадров в городе. Одним из них было имя Зорге (которого Гивенс ошибочно подозревал в членстве в Тихоокеанском секретариате профсоюзов, советской организации-ширме). В списке полиции значилось еще одно имя – Смедли⁴⁵. Дни Зорге были сочтены.

К концу осени 1932 года Зорге счел, что Римм готов самостоятельно руководить шанхайской агентурой. Клаузен расположился со своей радиоаппаратурой в оккупированном японцами Харбине, где радист выступал в роли коммерсанта. Смедли и Каваи хорошо сработались с Риммом. Другим агентам Зорге не мог передать только свою личную дружбу с немецкими офицерами. В декабре 1932 года Зорге сдал свою резидентуру и сел на судно, следовавшее во Владивосток.

Глава 6

Вы не думали о Токио?

Единственной задачей моей миссии было выяснить, планирует ли Япония нападение на СССР¹.

Генерал Берзин “радушно встретил” Зорге (по словам самого разведчика), когда тот вернулся в Москву в январе 1933 года. Он успешно осуществил свою миссию в Шанхае, разумеется, по сравнению с работой его бестолковых коллег из Коминтерна. Ему удалось избежать разоблачения, и ни один из его китайских коллег не был ни арестован, ни расстрелян. Зорге оставил шанхайскую резидентуру с большим количеством агентов, радиопередатчиков и более умелыми информаторами, чем те, что были в городе, когда он туда прибыл. И главное, с точки зрения Центра, его легенда как немецкого журналиста не была запятнана ни единым намеком на его симпатии к коммунизму, даже невзирая на его вынужденное участие в деле Нуленса.