Отшельник Извращённый – Ненормальный практик 8 (страница 9)
— ХА-ХА! В ЯБЛОЧКО! ПОПРОБУЙ ПОВТОРИТЬ, МАЛЬЧИК! — выкрикнули из толпы.
Встаю на её место, чувствуя, как лук Роба ложится в руку. Щелчок тетивы. Тук! И моя стрела с сухим треском расщепила древко её стрелы, вогнав наконечник в ту же точку.
Зал охренел.
— СЛУЧАЙНОСТЬ! — гаркнул толстяк Роб. ЭЙ! ТЫ РАЗВЕ НЕ НА МОЕЙ СТОРОНЕ⁈
— ЕЩЁ РАЗ!
— СТРЕЛЯЙТЕ ЕЩЁ!
Эмма при этом хмыкнула, её явно зацепил мой наглый выстрел. Она вышла на позицию. Наложила вторую стрелу. Вдох. Замерла. Выстрел. Шмяк! О, теперь уже она расщепила мою торчащую стрелу! Чистая работа. Тут же посмотрела на меня с вызовом, мол, «ну, что теперь?».
Даже не меняю позы. Тук! Моя вторая стрела со свистом влепилась в цель. Треск громче предыдущего. Теперь не просто расщепил её стрелу, а буквально вколотил обломки один в другой.
Наступила секундная тишина, и кабак взорвался криками.
— МАТЬ ТВОЯ ВЕДЬМА, ПАРЕНЬ! КТО ТЫ ТАКОЙ⁈
— СМОТРИТЕ, СТРЕЛА СНОВА В СТРЕЛЕ! ДВАЖДЫ!
Эмма опустила лук и медленно выдохнула. Взгляд стал оценивающим, в глазах и уважение, и азарт.
— А ты неплох, — она довольно прищурилась, облизнув губы. — Но что если так? Брось в мишень тот огурец! — и указала на свою тарелку.
Хмыкаю, сразу поняв её задумку. Одна из её подружек с ухмылкой протянула тарелку. Беру из рассола пупыристый огурчик и, крутанув его в пальцах, резко метаю в сторону соломенного щита.
Эмма уже была наготове с наложенной стрелой, так что среагировала мгновенно. Сопроводила огурец, целясь. Свист тетивы, и стрела пришивает летящий маринованный овощ к мишени. Не в центр, куда выше, но это был чертовски эффектный выстрел.
— ДА-А-А-А-А!
— БОГИНЯ-Я-Я!
Зал зааплодировал, кто засвистел.
Лучница победно вскинула подбородок.
— Твоя очередь удивлять, малыш.
— Интересно… — смотрю на цель, затем на Эмму. Её грудь. — О, что насчёт пуговицы на твоём жилете? Третья сверху. Сорви её.
Та ухмыльнулась, взгляд стал по-настоящему пошлым.
— Ты на грани поражения, и хочешь напоследок утешительный приз, раздев меня? — и обернулась к толпе, и те ответили дружным хохотом.
— ГЛЯДИ, КАКОЙ ПРЫТКИЙ! СРАЗУ К ПУГОВИЦАМ ПОЛЕЗ!
— НЕ ТОРОПИСЬ, ПАРЕНЁК!
— СНАЧАЛА ДОКАЖИ, ЧТО ДОСТОИН!
Эмма, не сводя с меня глаз, резким движением сорвала пуговицу.
— На, лови! — и без предупреждения метнула её в сторону мишени. Маленький кружок деревяшки мелькнул в воздухе, едва-едва заметный в табачном дыму.
Мои пальцы сами наложили стрелу, тетива коснулась щеки.
Т-тюк!
В зале воцарилась гробовая тишина. Все подались вперёд, щурясь в сторону мишени.
Стрела торчала ровно в «яблочке». А под её наконечником, прибитым намертво к самому центру, красовалась пуговица.
Лицо лучницы вытянулось, она уставилась на мишень, не веря собственным глазам.
— Попал… — сорвался с её губ шёпот.
Под всеобщее заворожённое молчание кабака опускаю лук и возвращаю его онемевшему Робу. Беру со столика «подружек» чью-то рюмку. Опрокидываю в себя, закусываю огурчиком и подхожу к Эмме:
— Ну что, «звёздочка»? К тебе… или ко мне?
Та медленно перевела взгляд с мишени на моё нахальное лицо. Зрачки расширились, дыхание сбилось. И вдруг она коротко и дерзко рассмеялась, хватая меня за воротник рубашки.
— Вот же засранец! У меня комната наверху! — выдохнула она, обжигая меня взглядом. — Пошли, «танцор». Пока я не передумала и не заставила тебя стрелять в вишню у меня на голове!
Зал взорвался ревом, улюлюканьем и градом поздравлений, но нам было уже всё равно…
…Она буквально втащила меня в свой номер, захлопнув дверь ногой так, что дрогнули стенки. Шум кабака снизу притих, но он и не нужен, сейчас тут, в полумраке, совсем другая атмосфера.
Эмма не могла ждать. Вцепилась в мои плечи, притягивая, и впилась в губы жёстким, требовательным поцелуем, в коем чувствовался и эль и неистовый азарт. Она считала себя старше, опытнее и сейчас явно ей вести в этом танце, пытаясь подчинить себе наглого юнца, что только что унизил её мастерство на глазах всей округи.
— Кто ты такой… — выдохнула она мне в губы, едва оторвавшись, чтобы глотнуть воздуха. — Откуда ты взялся, мальчик⁈ Никто в этом грешном королевстве так не стреляет! Ты пришёл из ада⁈ — И снова набросилась на меня, её длинные изящные пальцы лихорадочно шарили по моей рубашке, пытаясь добраться до кожи. А как горит, как сбито дышит. Её точно заводит эта тайна — откуда я такой взялся.
— Просто охотник… — звучит мой возбуждённый хрип и перехватываю её за талию.
Хватит. Моё терпение за девять лет уже не такое крепкое как раньше. Резко разворачиваю её спиной к себе и грубо прижимаю к стене. Эмма ахнула, но не от испуга, а предвкушения. Не ожидала. Сам же наваливаюсь сзади и наклоняюсь к самому её уху, чувствуя, как она взбудоражена.
— Я всего лишь хотел развлечься, Звёздочка. Но ты сама выбрала ставки…
Рву шнуровку её штанов и тяну вниз, те падают к её лодыжкам. Кладу ладонь на её бедро, сминая кожу, заставляя её содрогнуться, а затем резко, без единого лишнего движения, вхожу в неё. В тугость, в жар, в сопротивление, что тут же сменилось податливой, влажной волной.
Эмма выгнулась
— Да… вот так… вот так…
Её голос сорвался на надрывный, захлёбнутый стон. Пальцы не просто впились в стену — она вцепилась в неё ногтями, пытаясь найти хоть какую-то опору, которой нет. Вхожу в неё толчками. Грубыми, глубокими, так, что на всю комнату хлюпает её плоть о мою, чётко, безжалостно. Каждый раз её тело дёргается, вжимаясь в стену. Слышится мокрое, приглушённое шлёпанье и её прерывистый, хриплый выдох на каждом входе. Она поворачивает голову, губы приоткрыты, влажные. Грубо прижимаюсь ртом, вгоняя в её губы свой язык и перемалывая её поцелуй в нечто влажное и беззвучное. Пальцами обхватываю её горло. Не для нежности, а чтобы зафиксировать, чтобы чувствовать, как она глотает воздух, когда вхожу глубже. Запах дурманил: её пот, сладковатый и резкий, а ещё пропахнувшие дымом волосы, и густой, простой запах секса. Но больше всего кружило то, что она отдавалась без остатка, сжимаясь внутри такими глубокими, жадными спазмами, что у меня перехватило дыхание. Бывает же, что двое людей нашли друг друга в грязном шумном кабаке и решили по-взрослому отдохнуть, прямо и без лишних слов…
Интерлюдия
Пока в номере кабака Александр заново открывал для себя вкус жизни, погружаясь в дурман женского тепла и собственного триумфа, в другом районе Лондона само время замерло в ожидании агонии. В подземелье особняка Вэйн не были слышны ни скрипка, ни пьяный гогот. Лишь мерный, убивающий звук капающей воды.
Дверь одиночной камеры отворилась с протяжным скрипом. По каменным ступенькам зашелестел тяжелый подол платья. Леди Беатрис Вэйн здесь. Пришла с эфирной лампой, чей свет выхватил из тьмы подвешенную к потолку тощую женскую фигуру.
— Здравствуй, Аннабель, — проскрежетал старуший голос. Она медленно приблизилась. Пальцы, тонкие, как птичьи лапы, и унизанные чёрными опалами, скользнули по бедру пленницы. Кожа той была холодной, покрытой рубцами.
— Ледяная… — негромко произнесла Беатрис со скукой. — Сухая, безжизненная, как и всегда.
Она провела ладонью по изуродованным запястьям, где кандалы стёрли плоть едва не до костей.
— А ведь я всегда восхищалась тобой. Даже любила, — и придвинулась ближе, обдавая Аннабель ароматом пудры, да горьких трав. — Такую идеальную. Такую недосягаемую. Стальная Роза… Твоё имя гремело по всей Европе, от Петербурга до Парижа. Ты была лицом этого королевства, её карающим мечом. — после фыркнула, поправила свой кружевной воротник. — И стоило тебе проиграть всего одну битву на проклятом Севере, как всё это величие было втоптано в грязь. Пятьдесят тысяч солдат, репутация Короны… Твои друзья первыми потребовали твоей крови. — Старая наклонилась к самому уху, и шепот стал змеиным. — Ты же знаешь, почему сейчас здесь, а не на эшафоте? Это всё я. Я… Я попросила своего сыночка сделать мне подарок. Мой мальчик очень заботлив. Он сказал, что подарит увядший цветок в мою коллекцию. Согласись, дорогая, это куда лучше, чем гнить в Тауэре под присмотром вонючих тюремщиков.
И расхохоталась, сухим, противным скрежетом.
— Хотя формально ты была именно там. По документам генерал Аннабель Винтерхолл скончалась от лихорадки в одиночной камере три года назад. Никто тебя не ищет. Никто о тебе не помнит. Ты — моё личное привидение. Тень.
Старуха отстранилась, мутные глаза изучали униженную пленницу. Затем вернулась к бёдрам Аннабель. Но теперь её поглаживание было не скользящим, а целевым. Тонкие, костлявые пальцы, холодные, как могильный камень, с грубостью, лишенной всякой нежности, врезались в складки лона бывшей генеральши. Это не был жест неудержимого желания, а жест присвоения. Глумливого исследования. Владелица проверяла свою собственность, пытаясь найти хоть каплю влаги, страха, отвращения, жизни, чтобы высушить.
— Смотри-ка, — прошептала старая аристократка, двигая пальцами с отвратительной точностью, причиняя боль скорее от нарушения всяких границ, чем от силы. — Даже здесь пустыня. Ты высохла изнутри. В тебе не осталось ничего, что могло бы плакать. Ни слез, ни сока, ни былой славы. Одна лишь пыль.
Она извлекла пальцы с тем же бесстрастием, с коим ввела. Не удостоив вытереть их, взяла со столика рукоять плети — тяжелую, обтянутую чёрной кожей, с тупым, массивным навершием.