Отшельник Извращённый – Ненормальный практик 8 (страница 10)

— Но упрямство… ох уж это твоё упрямство. Оно ещё тлеет в тебе, — её голос прозвучал куда жестче. — Не знаю, откуда оно, но так сильно хочу выжечь его. До конца.

Без всякого предупреждения, используя грубую силу, Беатрис применила рукоять отнюдь не как инструмент угрозы, а для окончательного осквернения тела Аннабель. Действо, лишенное и капли чувственности. Лишь насилие, дабы сломить последний бастион человечности в ней. Каждый тычок в сухое лоно рукоятью был методичным, упрямым, не просто причинить острую, пошлую боль, а вбить осознание полной принадлежности. Цепи зазвенели, натянувшись до предела. Из-под грязных волос вырвалось хриплое, захлебнувшееся дыхание. Первый слом в проклятой тишине. Но слов так и не последовало.

— Сломайся! Сломайся! — взревела Беатрис, хватая Аннабель за загривок и дергая её голову назад, обнажая горло. Буйные движения рукоятью стали яростнее, настойчивее, глубже: — Признай! Назови меня своей Госпожой! Выплюнь всю гордость вместе с последним стоном! — Старая тварь пыталась высечь хоть искру отклика, хоть каплю влажности в этой иссушенной плоти, чтобы получить доказательство своей победы. — Ты должна была сдохнуть ещё девять лет назад! Ритуал Отсечения выжег эфир, ты должна была превратиться в овощ! Но всё ещё дышишь… Всё ещё держишься за эту жизнь! КАК⁈ Что тебя держит в этой проклятой яме⁈

Аннабель содрогнулась, цепи натянулись, но из-под склоченных волос не вылетело ни единой мольбы. Лишь тяжёлое, рваное дыхание.

— Ломайся, блядь такая! Моли о пощаде! Скажи это! Назови меня своей госпожой! Назови!

Старуха продолжала истязать её, вкладывая всю свою вековую ненависть к той красоте и силе, которой сама уже давно лишилась. Она желала видеть слезы, слышать крик ломающегося духа. Но Аннабель оставалась холодна, как холодный мрамор.

Вскоре Беатрис отстранилась. Выдохлась. Тяжело дыша, взглянула на рукоять плети, медленно, с отвратительным наслаждением облизнула её и посмотрела на бывшую генеральшу.

— Завтра… Завтра я приду в последний раз. И мы доведем это до конца. До того самого конца, которого ты так заслуживаешь.

После чего устало развернулась.

— Спокойной ночи, моя Роза. Гни сладко.

Дверь камеры захлопнулась.

Тьма поглотила подземелье, оставив лишь звук тяжелого дыхания, звон цепей и влажный, позорный жар, медленно растекавшийся по внутренностям Аннабель — единственное свидетельство того, что агония ещё не превратилась в смерть, и она всё ещё жива. Она до сих пор не знала, что её Хозяин уже здесь. В Лондоне.

Глава 4

Лондонское утро ворвалось в кабацкий номер без стука, беспардонно развалившись на пыльных половицах полосами света. За окном вовсю кипела жизнь: раздавались крики газетчиков, грохотали кареты, шумела ярмарка, начавшая свой ежедневный марафон.

Потягиваюсь на кровати аки мартовский котяра. Чувствую себя божественно. Такой бодряк, что готов уложить хоть королевский легион! Желательно легионерш и в горизонтальную плоскость, хе-х.

Рядом раздается прерывистый вздох.

Оглядываюсь.

Эмма лежит на спине, уставившись в потолок абсолютно офигевшими глазами. Короткие каштановые волосы разметались по подушке, а видок у неё такой, будто только что в одиночку сдерживала натиск кавалерийского полка.

— Ты… ты что вообще за тварь такая? — просипела она, не поворачивая головы, продолжая глазеть в потолок. — У меня чувство, будто меня не парень оприходовал, а изнасиловал породистый жеребец… Причем шесть раз. Без перерыва на покурить…

Смеюсь, приподнявшись на локте. Девять лет воздержания, дамочка, это вам не шутки, а с моим нынешним «двигателем» под капотом обычные человеческие мерки вообще перестали работать.

— Виноват свежий воздух и правильное питание, звёздочка, — наклоняюсь и шутливо, но ощутимо прикусываю её за округлое плечо, спускаюсь ниже, к груди.

— Э-э-эй! — Эмма взвизгнула, мгновенно подтянув одеяло до самого носа и забиваясь в угол кровати. — Не-не-не! Даже не думай! Я больше не выдержу! У меня там всё печёт так, будто на костре сидела! И вообще! У меня сегодня Турнир! Если выйду на рубеж с дрожащими ногами, в колено себе попаду, а не в мишень! Сколько времени⁈

И рывком села, замоталась простыню как в кокон. Посмотрела на меня — чересчур свежего, бодрого, и возмущенно фыркнула.

— Так, всё! Тебе пора! Уходи! Живо! — Она начала буквально сталкивать меня с кровати своими маленькими, но сильными ладонями. — Тебя там, небось, мамочка с папочкой по всему Лондону с констеблями ищут! Ты же выглядишь так, будто тебе едва восемнадцать исполнилось! Меня же не посадят⁈ Тебе же есть восемнадцать⁈

— Не переживай, звёздочка, уже давно, — ржу.

— Ну и славненько! А теперь давай-давай, иди домой, попьёшь молока и не ломай больше взрослых женщин!

Хохочу от её забавных речей, да она и сама ржёт. Позволяю ей столкнуть себя. Мамочка с папочкой, говорит. Если бы знала, милая, что этому «мальчику» уже охренеть какой десяток пошел… Сам же натягиваю штаны. Я наверняка старше её деда, или прадеда.

— Ладно, ладно, ухожу, — поднимаю с пола свою рубашку и подмигиваю ей. — Удачи на Турнире. Постарайся стрелять так же метко, как вчера.

— Иди уже, ненормальный! — бросила она вдогонку, но при этом улыбнулась.

Надев на ходу ботинок, вываливаюсь в коридор. Застегиваю пуговицы. Следом куртку и накидываю капюшон. Внизу, в обеденном зале благодатная тишина, только уборщица моет столы. Киваю ей и выхожу на улицу.

Охох, вот он свежий утренний воздух! А как ярко светит солнце. Апчхи! Ох, жуть. Щурясь, иду по улице в сторону своего пансионата Мамаши Гретхен. Лондон уже вовсю гремит колесами повозок, зазывалы надрывают связки. Но всё кажется довольно приятным. Настроение шикарное. Тело поёт, Ядро работает как часы, а ночные «упражнения» с Эммой окончательно выбили из меня остатки морального напряжения. Женщины — лучшее лекарство!

Останавливаюсь на углу улицы, пропускаю экипаж и задумчиво скребу щеку, при этом прислушиваясь к внутреннему компасу. Ниточка печати подчинения на месте. Четкая, стабильная и, что странно, абсолютно неподвижная.

— Хм, странно, — бормочу под нос. — Аннабель всё в той же точке. Она что, вообще нос не высовывает?

Припоминаю карту города в уме. Мэйфэр. Элитный район, значит. Но чтобы генерал её уровня, женщина, обожавшая быть в центре внимания и командовать парадами, просидела в четырех стенах всё это время? Я вторые сутки в Лондоне. Но её местоположение всё то же. Неужто турнир её совсем не интересует? Странненько. Обычно люди её положения на таких мероприятиях в первых рядах сидят, монокли протирают. А эта сидит дома, как старая дева. Может за девять лет остепенилась? Ладно уж. Рано или поздно ей всё равно придется выйти в свет. Посмотрим, какую недовольную рожицу она скорчит, когда поймет, что поводок снова натянулся.

Но мысли о генеральше, да и дальнейших планах мести, быстро отступили перед лицом более насущной проблемы. Желудок, который за ночь проделал колоссальную работу, выдал такую голодную руладу, что проходящий мимо торговец резко вздрогнул.

— Так, — сглотнув, поправляю воротник. — Сначала дело, потом… Потом снова дело. Надо заглянуть к Гретхен. Забрать свои шмотки и хорошенько поесть. Очень хорошо поесть!

Сую руки в карманы и в путь! Вид у меня, наверное, чертовски довольный и опасный одновременно. Волосы по плечи, взгляд ясный, походка легкая. Заряженный! Мотивированный!

Выхожу на середину мостовой и, не дожидаясь, пока поток повозок замедлится, просто поднимаю руку. Роскошная закрытая карета, запряженная парой холеных гнедых, послушно тормозит прямо перед моей тушкой.

— В пансион Гретхен на Уотер-стрит! — бросаю кучеру, который только открыл рот, чтобы возмутиться. — И поторапливайся, приятель, я зверски голоден, а в таком состоянии становлюсь… ненормальным.

— Вот молодежь пошла… — ухмыльнулся тот, но деньги забрал и хлестанул лошадей.

Вваливаюсь в пансион «У Мамаши Гретхен» как раз, когда солнце решило окончательно прогнать утренний туман. В холле пахнет жареным беконом, воском и, самую малость, мокрой пылью. Делали влажную уборку?

Гретхен сидит за стойкой, сосредоточенно пересчитывая квитанции. Услышав закрывшуюся дверь, подняла голову, и тяжелым взглядом медленно сканирует мою довольную физиономию.

— Живой, значит, — в её тоне слышится то ли облегчение, то ли досада. — Я уж думала объявлять комнату свободной. У нас тут очередь из рыцарей до самого моста, а ты место занимаешь, но не ночуешь.

— Не спешите, мадам, я намерен прожить в ваших уютных стенах ещё как минимум вечность, — и, широко улыбнувшись, подхожу к стойке. — Но сначала, скажите, что на кухне ещё остался завтрак. Потому что если я сейчас не поем, то начну грызть перила.

— Повезло тебе, гулёна…

…

И вот, через пятнадцать минут сижу в обеденном зал, стол жалобно прогнулся под тяжестью блюд. Гретхен лично принесла очередной поднос, а её брови с каждым моим заказом ползли всё выше. Дюжина яиц с жидким желтком, гора поджаренного до хруста бекона, три порции кровяной колбасы, три миски тушеной фасоли в томате и стопка толстых тостов, густо смазанных маслом с медом. И, конечно, огромная кружка крепкого черного чая, больше похожая на бидон.

Я ел сосредоточенно, быстро. Ам-ам-ам! Прям изголодавшийся зверюга. Ядро довольно урчало, впитывая калории и превращая их в чистую энергию. Организм тоже требовал топлива, как и эфирная система! Да все хотели жрать! Вот и пополнял запасы с лихвой!