Отис Клайн – Чаша крови (страница 4)

Чувство, охватившее меня в ту секунду, трудно описать словами. Те, кто хоть раз страдал от ночных кошмаров, поймут, что я имею в виду. Если вкратце и насколько я вообще способен это объяснить: тебя словно намертво стягивают невидимые, неподатливые обручи, обладающие прочностью закаленной стали. К этому примешивается ощущение смертельного страха – куда более ужасного, чем тот, что испытываешь перед лицом реальной, видимой опасности.

Я словно прирос к месту, не в силах пошевелить даже пальцем. По мере того как продолжались потусторонние звуки, казалось, что невидимые путы на моей груди сжимаются всё сильнее, так что дышать становилось почти невозможно.

Я сделал колоссальное, отчаянное усилие, чтобы разрушить это оцепенение, пошевелиться, закричать. Результатом стал лишь булькающий, нечленораздельный звук – я бы ни за что не признал в нем собственный голос. Затем перед глазами на миг вспыхнули мириады сверкающих искр, и нить моего сознания спасительно оборвалась.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я пребываю в уверенности, что найдутся те, кто сочтет меня трусом и дураком, но я твёрдо решил не скрывать правды и ничего не приукрашивать, стараясь выставить себя героем. Сравнительно немного людей сталкивались с непостижимым один на один и в полной темноте, и потому лишь немногие смогут мне посочувствовать – лишь немногие по-настоящему поймут ужас того мгновения.

Для меня нет страха более ужасного, чем страх перед неизвестностью. Полагаю, даже осознание неизбежности скорой смерти показалось бы пустяком по сравнению с ним. И учтите, я никогда не был суеверным – и ни разу, даже втайне от самого себя, не признавал существования потусторонних сил.

То обстоятельство, что я пролежал в каталептическом оцепенении в той комнате до самого рассвета, возможно, спасло мне жизнь. И я точно уверен, что это, по крайней мере, уберегло мой рассудок.

Когда я очнулся, розовое сияние зари, льющееся из двух окон, мягко озаряло комнату. Пугающие ночные звуки рассеялись вместе с темнотой. Я вспоминал о них так, как вспоминают дурной сон. Более того, когда я мысленно вернулся к пережитому при дневном свете, сама мысль о том, что это могло быть чем-то большим, нежели просто кошмар, показалась мне глупой.

Я продрог до самых костей и решил сначала разжечь огонь в камине, а затем возобновить поиски моего пропавшего товарища. Я понимал, что дрова во внутреннем дворе слишком отсырели, поэтому обыскал несколько соседних комнат – во всех них тоже были камины – и нашел достаточно сухого топлива.

Разведя огонь и встав спиной к нему, я стал обдумывать, что делать дальше, как вдруг справа послышался тихий металлический стук. Пораженный и заинтригованный этим новым поворотом событий, я, затаив дыхание, прислушался. Стук повторился. И тут меня осенило: это же азбука Морзе! Эти удары складывались в: «А-Р-Т П-О-М-О-Г-И, А-Р-Т П-О-М-О-Г-И».

В один миг я понял: Андерсон в беде и пытается связаться со мной.

Я метнулся к обшитой панелями стене справа от себя.

– Джек! – крикнул я. – Где ты, Джек?

В ответ донесся слабый, невнятный шепот. Затем стук возобновился.

«Л-О-М-А-Й С-Т-Е-Н-У», – отбивал он.

Я схватил тяжелую железную подставку для дров и со всей силы обрушил её на стену, рассчитывая разбить панель одним ударом, но, к моему удивлению, обнаружил, что она была стальной, искусно раскрашенной под дерево.

Впрочем, металл сильно проржавел и вскоре поддался, открыв мне путь в темную каморку. Там я и нашел своего друга: он лежал в полузабытьи, скорее мертвый, чем живой. Наклонившись, чтобы поднять его, я споткнулся о кости истлевшего скелета и заметил, что они лежали поперек узкого помоста, на котором во весь рост распростёрся второй скелет.

Не тратя времени на осмотр жуткого содержимого этой зловещей комнаты, я перенес товарища туда, где перед камином было расстелено мое одеяло.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил я.

Он ответил с огромным трудом, сиплым, едва слышным шепотом:

– Нога сломана… не знаю, что еще. Дай глотнуть… чего-нибудь горячего… и врача.

– Сейчас мигом приготовлю кофе, – отозвался я и, схватив кофейник, поспешил по уже знакомым залам и коридорам через подъемный мост к роднику.

Очистив горстью песка копоть изнутри кофейника и хорошенько сполоснув его, я набрал воды и уже собирался идти обратно, когда до моего слуха донесся знакомый шум, а затем появился и Сэнди Макгрудер на своей двухколке. Он привязал лошадь к молодому деревцу и направился ко мне с корзиной на руке.

– Подумал, вам не помешают свежие яйца к завтраку, – добродушно промолвил он. – И как вам спалось ночью-то?

Я поблагодарил его за гостинец и вкратце обрисовал тяжелое положение Андерсона. Сэнди тут же вызвался съездить в деревню за врачом и перед уходом протянул мне пинту «Джонни Уокера».

– Вашему другу надобно глотнуть этого, – сказал он. – Если доктор Макреди у себя, я обернусь меньше чем за час.

Когда он, громыхая повозкой, скрылся за поворотом узкой тропы, я развернулся и поспешил обратно в спальню. Сделав хороший глоток из фляжки, Андерсон заметно приободрился.

Пока я готовил завтрак, к нему окончательно вернулся голос, и, вопреки моим протестам, что были вызваны его ослабленным состоянием, он настоял на том, чтобы рассказать свою историю. Сломанная нога онемела и беспокоила его не так сильно, как можно было ожидать.

– Когда я ушел от тебя вчера вечером, – начал он, – я отправился во двор за дровами. Вид окон часовни, отражавших лучи заходящего солнца, напомнил мне ту часть рассказа Сэнди Макгрудера, где говорилось об исчезновении гроба из усыпальницы, якобы находившейся рядом с молельней. Поскольку я знал, что дров у тебя хватит еще надолго, а стемнеет только через полчаса или даже позже, я решил немного осмотреться и, если возможно, выяснить, есть ли у этой истории реальные основания.

Взобравшись на шаткую башенку, я пробрался к часовне и – точно, передо мной была мраморная гробница лэрда с искусно высеченной эпитафией. С большим трудом я поднял тяжелую крышку, потому что латунные петли проржавели и едва двигались. Склеп был пуст и казался сделанным из сплошной каменной кладки, но мне захотелось удостовериться в этом, и я спустился внутрь.

Едва мои ноги коснулись дна, как крышка с громким стуком захлопнулась, пол подо мной разошелся, и я стремительно полетел вниз по гладкому наклонному желобу из полированного дерева. Когда я долетел до низа, моя правая нога подломилась, головой же я обо что-то сильно приложился и потерял сознание.

Должно быть, прошло некоторое время, прежде чем я пришёл в себя. Голова раскалывалась, а при малейшем движении ногу простреливало такой резкой болью, что я каждый раз непроизвольно вскрикивал. Вокруг стояла кромешная тьма, поэтому я достал карманный фонарик и осмотрелся.

Я находился в маленькой квадратной каморке, три стены которой образовывала прочная каменная кладка. Четвертая стена была из ржавой стали, склепанной так, чтобы походить на деревянные панели. В каменной стене слева от меня находилась стальная дверь. Судя по всему, она запиралась с той стороны, поскольку поддеть и открыть её я так и не смог. Прямо под ней изгибался деревянный желоб, у самого пола принимавший горизонтальное положение. И в нем лежал свинцовый гроб.

Очевидно, и гроб, и я попали сюда через эту самую дверь. Её можно было открыть снаружи, но изнутри она не поддавалась ни на йоту. Однако сильнее всего меня поразило и ужаснуло соседство двух человеческих скелетов: тот, что поменьше, лежал поперек другого, более крупного, вытянувшегося во весь рост на узком приподнятом помосте.

Кое-как я подполз к металлической перегородке – каждое движение сопровождалось мучительным стоном – и время от времени принимался стучать в неё, надеясь привлечь твое внимание. Я бил и кричал, пока не сорвал голос и стал способен только шептать, но всё было тщетно.

В конце концов я ослаб от ни к чему не приводящих усилий, окоченел от холода и потерял всякую надежду. Именно тогда мой взгляд упал на ржавый кинжал с украшенной самоцветами рукоятью, лежавший возле гроба. Чуть выше на его стенке виднелись царапины, складывавшиеся в надпись. Подвинувшись ближе, я прочитал объяснение исчезновения молодой и прекрасной жены грозного лэрда, начертанное её собственной рукой.

Если вкратце, там говорилось, что в ночь того пира муж вызвал её к себе в покои. В руке он держал огромную серебряную чашу и приказал ей испить из неё за здоровье молодого пастора. Озадаченная этой странной просьбой, но всегда покорная воле своего господина, она поднесла чашу к губам – а затем в ужасе отшвырнула сосуд. Вместо вина он был наполнен свежей, ещё теплой кровью!

С демонической усмешкой на лице сэр Малькольм подошел к стене и, просунув руку под гобелен, дернул за потайной рычаг. Тотчас часть деревянной панели ушла вверх, открыв взору её давнего возлюбленного, лежавшего на помосте с бледным, осунувшимся лицом. Его левая рука безжизненно свисала с края, а последние капли его крови сочились из рассеченного запястья в стоявший на полу кувшин.

«Ты выпила за здоровье своего любовника его собственной крови, – заявил её муж. – А теперь ступай и проведи остаток своих дней с его поганым трупом».

Он толкнул её так, что она головой вперёд рухнула в проём, и панель закрылась за ней, оставив её в полной темноте. Она упала в глубокий обморок, продлившийся много часов. Очнувшись, женщина принялась на ощупь исследовать свое узилище, но так и не нашла выхода. Коснувшись лба молодого священника, она убедилась, что он уже хладен и мертв. В комнате обнаружились вино и еда, оставленные мужем исключительно ради продления её мучений, однако она прекрасно понимала: в конечном итоге её ждет голодная смерть.