Отис Клайн – Чаша крови (страница 3)

– Похоже, это хозяйская спальня, – сказал он, сбрасывая рюкзак на пол. – Уф! Ну и затхлостью же здесь прет, и пылища кругом. Давай расстелем палатку прямо на полу перед камином. Так у нас будет хоть какое-то чистое место, чтобы поесть и поспать.

В камине оставалось немного недогоревших до конца углей и головешек; мы сгребли их в кучу, и вскоре в нем весело затрещало пламя. Мы условились, что я займусь ужином, пока Андерсон сходит наружу и поищет еще дров.

Когда кофе уже вовсю булькал, а бекон аппетитно скворчал, я принялся расхаживать по комнате, разглядывая её в колеблющемся отсвете костра. Хмурые сумерки стремительно сменялись ночной тьмой, и окна по обе стороны от камина, ничуть не добавляя света, казались лишь тусклыми серыми пятнами на стене.

Самым приметным предметом в покоях была огромная кровать под балдахином, в которой, если верить слухам, лэрд Бладмантон уснул вечным сном. Даже сквозь толстый слой покрывавшей их пыли было видно, что тяжелые занавеси сделаны из богатой ткани. С одной стороны они были отдёрнуты, а смятая постель подтверждала рассказ Сэнди о том, как поспешно бежали отсюда сэр Эрик и его слуги. Из остальной мебели здесь обнаружились три стула, красиво украшенный резьбой стол и два массивных сундука. Что до самой комнаты, то потолок здесь был балочным, обшитые панелями стены местами украшали выцветшие гобелены, а грубый дощатый пол, покрытый грязным, изъеденным молью ковром, уныло и жалобно скрипел при каждом шаге.

Я вернулся к камину, расставил наши оловянные тарелки, чашки, разложил столовые приборы, разбил яйца в горячий жир, вытопившийся из бекона, и пошёл звать Андерсона. Я громко окликнула Андерсона в коридоре, но мне ответило лишь мое собственное эхо.

«Что могло его задержать?» – задумался я.

Он должен был вернуться максимум минут через десять, ведь до внутреннего двора, где дров было навалом, идти всего ничего, а его не было уже добрых двадцать минут. Я прошел по темному коридору, пересек банкетный зал и, кое-как добравшись до внешнего перехода, шагнул через арочный проем во двор. Андерсона нигде не было видно.

– Джек! – громко крикнул я. – Эй, Джек!

Испуганная сова, шумно хлопая крыльями, вылетела из ниши позади меня, пока я тщетно вслушивался, надеясь уловить хоть какой-то ответный крик. Я отлично знал: будь Андерсон в пределах слышимости, он обязательно отозвался бы, так что теперь я был глубоко озадачен и не на шутку встревожен. Он отличался на редкость любопытным нравом, и бог весть, что могло с ним стрястись. Я поспешил к потайной двери в стене, ожидая увидеть его лежащим на дне рва, но луч моего карманного фонарика высветил лишь заросшие сорняками склоны, замшелые стены и отблески журчащего далеко внизу ручейка.

Казалось, ничего не оставалось, как обследовать замок сверху донизу, и я приступил к выполнению задания с мрачным предчувствием беды, от которого было невозможно избавиться

Осмотрев каждую комнату и коридор на уровне внутреннего двора, я поднялся по ненадёжным ступеням полуразрушенной башенки и начал планомерные поиски на верхних ярусах и крепостных стенах, освещая фонариком все темные уголки и отвесные парапеты в тех местах, где, как мне казалось, мог сорваться мой импульсивный друг.

Когда я стоял на самой верхней площадке главной башни, гроза, уже какое-то время зловеще погромыхивавшая вдали, накинулась на замок со всей яростью разбушевавшейся природы. Потоки дождя обрушились на развалины и в мгновение ока промочили меня до нитки. Ветвистые молнии то и дело вспыхивали над башнями, надстройками и шпилями, а каменный пол под моими ногами содрогался при каждом ужасающем раскате грома.

Я поспешил укрыться в темной комнатке внутри башни и, пока снаружи свирепствовала стихия, попытался разогнать нависшие над душой тучи дурных предчувствий относительно судьбы друга, призвав на помощь свет разума. Я ведь проверил каждый дюйм в самом замке и вокруг него, но не обнаружил ни единого следа моего пропавшего спутника!

Уж в чем я был уверен, так это в том, что он не сбежал, бросив меня, – Андерсон был не из таких. Что же тогда с ним случилось? Мне приходили на ум лишь два возможных объяснения: либо он вернулся к нашему лагерю и, никого там не застав, сейчас сам ищет меня, либо кто‑то… или что‑то… расправилось с ним.

Поскольку второе предположение казалось совершенно нелепым, мне оставалось лишь одно логичное решение – вернуться в хозяйскую спальню и ждать друга там.

Я спустился по раскачиваемой ветром башенке, с боем прорвался сквозь бушующие во дворе потоки дождя и с помощью фонарика без особых приключений добрался до комнаты. Андерсона там не было, как не было и никаких признаков его возвращения. Яичница с беконом превратились в угольки, кофейник полностью выкипел, а от костра осталась лишь горстка тусклых красных углей.

Поставив почерневшую кухонную утварь на каминную полку, я подбросил остатки своих скромных дровяных запасов на тлеющие угли, раздул пламя и встал поближе, чтобы обсушить промокшую одежду. Все мысли о голоде полностью испарились – моё внимание было целиком поглощено таинственным исчезновением друга и тем тревожным положением, в котором я оказался. Один-одинешенек в огромном, темном, сыром средневековом замке, где не было ни одной живой души, кроме сов и крыс, и который в народе твердо считался обителью воющих и бормочущих призраков.

Не то чтобы я по-настоящему боялся – во всяком случае, не в тот момент, – но должен признать, что какое-то подобие страха закралось мне в душу, когда я мысленно вернулся к рассказу Сэнди Макгрудера и подсознательно связал его с пропавшим без вести Андерсоном.

Я говорю «подсознательно», потому что разумом я ни за что не желал признавать существование призраков. К тому же я рассуждал так: даже если они и существуют – некие развоплощенные сущности, чьи тела состоят из чего-то не более осязаемого, чем свет или, скажем, пар, – они чисто физически не способны производить шум или двигать материальные предметы. А уж мысль о том, что подобное существо могло похитить моего товарища, и вовсе казалась полнейшим абсурдом!

Буря постепенно утихла, сменившись ровным, мерно шуршащим дождем; громыхало теперь лишь изредка. Так продолжалось около часа, после чего всё стихло окончательно, и единственным живым звуком оставался редкий стук капель, срывавшихся с карнизов и крепостных зубцов. Наступившая относительная тишина действовала на редкость угнетающе.

Последние остатки моих дров превратились в крошечную горстку тлеющих углей, и я понимал, что скоро погаснут и они – от силы через полчаса. Комнату уже окутал густой полумрак, в котором от окружающих предметов остались лишь блеклые, причудливые очертания.

Мне показалось – или я действительно заметил, – что занавеси на кровати лэрда под балдахином слегка шевельнулись. В то же мгновение звук, раздавшийся, судя по всему, прямо у меня за спиной, заставил меня резко обернуться, словно я был загнанным в угол зверем, и каждый волосок на голове встал дыбом. Казалось, что кто-то ползет или скользит по полу; это явно происходило внутри комнаты, однако в том месте, откуда он доносился, я видел лишь обшитую панелями стену да пыльный ковер.

Я попытался взять себя в руки.

«Должно быть, крысы или какая-то другая живность роется в сундуках, – подумал я. – Соберись, старина. Помни, никаких призраков не…»

Мой внутренний монолог был прерван другим звуком – звуком, от которого кровь застыла у меня в жилах. По своему характеру он был отчетливо человеческим: глубокий, прерывистый, похожий на всхлип вздох – так вздыхает человек, только что очнувшийся от кошмарного сна или отходящий от наркоза после операции. Я схватил ржавые каминные щипцы и, затаив дыхание, замер в ожидании того, кто или что сейчас появится.

Щипцы придали мне уверенности, и я решительно обыскал комнату, заглядывая за гобелены, проверяя углы и заглядывая под мебель. Твердо убедив себя в том, что это была всего лишь галлюцинация, вызванная самовнушением, я вернулся к расстеленному брезенту и раскатал одеяло – к этому моменту я был совершенно измотан и отчаянно нуждался в сне.

С раннего детства у меня вошло в привычку заводить часы каждый вечер перед сном. Автоматически я покрутил колесико между большим и указательным пальцами и одновременно бросил взгляд на циферблат. До одиннадцати оставалась ровно одна минута. В ту же секунду мне в голову хлынули воспоминания о том, как старый Сэнди поминал одиннадцать часов. Вместе с ними вернулось прежнее чувство леденящего ужаса и навязчивая, интуитивная уверенность, что в этой комнате я не один. Затаив дыхание, я следил, как тонкая стрелка стремительно отсчитывает секунды.

Одиннадцать часов наступили и прошли без каких-либо происшествий. В четверть двенадцатого я уже начал дышать свободнее и как раз собирался стянуть сапоги, мысленно ругая себя за беспочвенный суеверный страх, когда это началось – утробный, леденящий кровь вопль, полустон-полукрик, переросший затем в глухие, жалобные стенания, словно кто-то мучился от невыносимой боли или предсмертной агонии.

Затем я снова услышал тот самый скользящий звук, а также громкие удары, которые, казалось, исходили от стен и потолка комнаты. В тот же момент мой огонь погас, и я остался в полной темноте.