Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 30)

Я пересчитала известные мне меха: куница, шиншилла, соболь, кролик, мускусная крыса, енот, горностай, скунс, опоссум. Рива взяла себе бобровую шубу матери. Она была свободного покроя и наводила на мысли о гангстере с карабином, который прячется в заснеженном лесу, потом сваливает при лунном свете на запад вдоль железной дороги, а бобровая шуба защищает его от безжалостного ветра. Образ мне понравился — необычный. Я мыслила творчески. Может, я и спала. Я представила, как парень в бобровой шубе закатывает выше щиколоток свои обтрепанные штаны, чтобы перейти вброд ледяной горный ручей, и у него белые ноги, словно рыбы в воде. Вот, подумала я. Начинается сон. Мои глаза были закрыты. Я уже чувствовала, как куда-то уплываю.

И тут, как будто по заказу, как будто услышав мои мысли, в дверь забарабанила Рива. Я открыла глаза. Полоски белого, снежного света лежали на голом полу. Как будто начинался рассвет.

— Эй, привет! Это я, Рива.

Спала я или нет?

— Впусти меня.

Я медленно встала и направилась по коридору.

— Я сплю, — прошипела я сквозь дверь. Посмотрела в глазок. Рива показалась мне взъерошенной и расстроенной.

— Можно войти? — спросила она. — Мне очень нужно поговорить.

— Давай я просто позвоню тебе потом? Который час?

— Пятнадцать минут второго. Я пыталась дозвониться, — сказала она. — Вот, консьерж прислал твою почту. Мне надо поговорить. Это важно.

Может, Рива каким-то образом участвовала в моей инфермитерольной эскападе в деловой части города? Может, она владеет эксклюзивной информацией о том, что я вытворяла? Мне это интересно? Да, чуточку. Я открыла дверь и впустила ее. Как я и думала, она была в огромной бобровой шубе своей матери.

— Симпатичный свитер, — отметила она и прошмыгнула в квартиру, обдав меня запахом мороза и нафталина. — Серый цвет весной будет в тренде.

— Но пока у нас январь, правда? — спросила я, все еще не в силах сдвинуться с места. Я ждала, что Рива подтвердит мои слова, но она лишь бросила на обеденный стол охапку почты, сняла шубу и кинула ее на спинку софы рядом с моим песцом. Два вида меха. Мне снова вспомнились мертвые собаки Пин Си. Это были мои последние дни в «Дукате». Богатый гей из Бразилии погладил чучело пуделя и сообщил Наташе, что хочет «точно такую шубу с капюшоном». У меня болела голова.

— У меня жуткая жажда, — сказала я, но получилось так, словно я прокашлялась.

— Что?

Пол слегка покачивался у меня под ногами. Я пробиралась в гостиную, опираясь рукой о холодную стену. Рива успела удобно устроиться в кресле. Я отпустила стену и постояла, обретая равновесие, потом неуверенно двинулась к софе.

— Знаешь, все кончено, — сообщила Рива. — Официально все кончено.

— Что?

— С Кеном! — У нее дрожала нижняя губа. Согнув палец, она потерла верхнюю губу, потом встала и пошла ко мне, загнав меня в конец софы. Я не могла пошевелиться. Мне стало нехорошо, когда я смотрела на ее лицо, покрасневшее от нехватки кислорода. Она сдерживала рыдания, и я поймала себя на том, что тоже затаила дыхание. Я судорожно глотнула воздух, и Рива, ошибочно приняв это за сочувственный возглас, обхватила меня руками. От нее пахло шампунем и духами. Еще вроде текилой. И слегка поджаренной во фритюре картошкой. Вцепившись в мои плечи, она трясла меня, рыдала и шмыгала носом больше минуты.

— Ты такая худая, — сказала она между рыданиями. — Так нечестно.

— Мне надо сесть, — произнесла я. — Пусти. — Она разжала руки.

— Прости. — Она удалилась в ванную высморкаться. Я легла лицом к спинке софы и уткнулась в песцовый и бобровый мех. Может, хоть теперь посплю, подумала я и закрыла глаза. Я представила себе полярную лису и бобра, как они уютно спят, прижавшись друг к другу в маленькой пещере у водопада; торчащие вперед зубы бобра, его храп — самое подходящее животное-аватар для Ривы. А я — маленький, белый песец, лежащий на спине, его розовый, как жвачка, язык, четко выделяется на фоне белоснежной, покрытой мехом мордочки, не боящейся холода. Из туалета послышался шум спускаемой в унитазе воды.

— У тебя кончилась туалетная бумага, — сообщила Рива, разрушив мои видения. Сама я уже несколько недель пользовалась салфетками из бакалейной лавки — как она раньше этого не заметила. — Вообще-то я хочу выпить, — сообщила она. Ее каблуки застучали по плиткам на кухне. — Извини, что я ввалилась к тебе. Но мне так плохо.

— Что там у тебя, Рива? — простонала я. — Выкладывай. Я плохо себя чувствую.

Я услышала, как она открывала и захлопывала дверцы шкафов. Вернулась Рива с кружкой, села в кресло и налила себе джин. Рыдать она прекратила, лишь скорбно вздохнула, потом еще раз и выпила.

— Кен переводит меня. И он сказал, что больше не хочет со мной видеться. Вот так. И это после всего. У меня был такой день, что я даже не могу тебе рассказать. — Тем не менее она сидела передо мной и рассказывала. Целых пять минут она потратила на описание того, как, вернувшись с ланча, нашла на своем столе записку. — Короче, можно вот так, записочкой, порвать с человеком. Короче, ему вообще наплевать на меня. А я вроде как секретарша. И у нас исключительно служебные отношения. Но ведь все было не так!

— А что было, Рива?

— Мы любили друг друга!

— О!

— Короче, я захожу к нему, а он: «Оставь дверь открытой!» И у меня колотится сердце, потому что… ну, ты понимаешь… Записка?.. Так что я закрыла дверь и говорю: «Что такое? Как ты можешь?» А он: «Все кончено. Я больше не могу видеться с тобой». Прямо как в кино!

— А что было в записке?

— Уведомление о повышении, меня переводят в Башни. И это в самый первый день, когда я вышла на работу после маминых похорон. Кен был на похоронах. Он видел, в каком состоянии я находилась. И вот внезапно все позади? Как же так?

— Ты получила повышение?

— Марш открывает новую фирму — по кризисному консалтингу. Риски терроризма, бла-бла. Но ты слышала, что я сказала? Он больше не хочет меня видеть, даже в своем офисе.

— Какой мудак, — рассеянно отозвалась я.

— Я знаю. Он трус. Знаешь, у нас была любовь. Настоящая!

— Правда?

— И как можно теперь все прекратить?

Я сидела с закрытыми глазами. Рива говорила без умолку, повторила шесть или семь раз свою историю, причем каждая версия высвечивала новый аспект их отношений, и Рива его соответственно анализировала. Я пыталась отключиться от смысла ее слов и просто слушать звук ее голоса. Надо признаться, что появление Ривы меня обрадовало. Пожалуй, она была не хуже видака. Ритм ее речи был таким же знакомым и предсказуемым, как реплики в любом фильме, который я смотрела сотни раз. Вот почему я так долго терплю ее, думала я, лежа и не слушая ее рассказ. С первых дней знакомства эти ее бесконечные описания романтических бредней и горьких разочарований, бесконечные «если бы» да «кабы» стали для меня вроде колыбельной. Рива была магнитом для моего страха. Она прямо вытягивала его из меня. Когда она находилась рядом, я чувствовала себя буддийским монахом. Я была выше страха, выше желаний, выше мирской суеты. В ее компании я могла жить текущим моментом. У меня не было ни прошлого, ни настоящего. Никаких мыслей. Я была слишком развитой и умной для ее болтовни. И слишком холодной. Рива могла злиться, впадать в депрессию или экстаз. Я нет. Я отказывалась это делать. Я хотела ничего не чувствовать, быть чистой доской. Тревор признался однажды, что я показалась ему фригидной, и меня это устраивало. Нормально. Пускай я буду холодной сукой. Пускай я буду Снежной королевой. Кто-то сказал, что, когда ты умираешь от переохлаждения, тебя одолевает сон, все замедляется, и ты просто уплываешь. Ты ничего не чувствуешь. Мне это понравилось. Умереть вот так лучше всего — видеть сны наяву и ничего не чувствовать. Я подумала, что могу сесть в поезд до Кони-Айленда, пройти по берегу под ледяным ветром и выплыть в океан. Я буду плавать на спине, смотреть на звезды, хочу онеметь от холода, уснуть и плыть, плыть. Разве не справедливо иметь право выбора? Я не хочу умирать так, как мой отец, — пассивно и спокойно ждать, когда тебя сожрет рак. Моя мать по крайней мере делала все так, как ей хотелось. Вот уж никогда не думала, что стану восхищаться ею. Но у нее все же был характер. Она сумела все взять в свои руки.

Я открыла глаза. Под потолком в углу висела паутина, трепеща на сквозняке, словно побитый молью шелк. На миг я повернулась к Риве. Ее слова очистили палитру в моем мозгу. Слава богу, что она есть у меня, подумала я, мой дурацкий ноющий анальгетик.

— А я ему и говорю: «Мне надоело, что ты дергаешь меня туда-сюда». А он стал говорить о том, что он мой босс. Весь из себя такой мачо, понимаешь? А на самом деле старается избавиться от главной проблемы, о которой я тебе говорила. Сейчас мне даже думать об этом не хочется. — Я вообще не помнила, как она мне что-либо говорила. Снова забулькал джин. — Знаешь, я его не оставлю. Это точно. Тем более сейчас! Но нет. Впрочем, нет. Кен может об этом не волноваться. Уклоняться — это целиком в его духе.

Я повернулась и посмотрела на нее.

— Если он считает, что может так просто отделаться от меня… — проговорила она, помахав пальцем. — Если он думает, что это сойдет ему с рук…

— Что, Рива? Что ты с ним сделаешь? Убьешь? Подожжешь его дом?