Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 32)

На мгновение жизнь карпа показалась мне не такой уж и плохой. Я встала с софы, приняла инфермитерол, почистила зубы, прошла в спальню, сняла всю одежду, легла в постель, натянула на голову одеяло и проснулась через какое-то время — возможно, через несколько дней, — давясь и кашляя. Перед моими глазами покачивалась мошонка Тревора. «Господи Иисусе», — бормотал он. Я все еще была в тумане. Я закрыла глаза и, не открывая их, слышала, как его рука рывками двигалась взад-вперед по обслюнявленному пенису; потом он выплеснул сперму мне на грудь. Капля поползла у меня между ребрами. Я отвернулась, до меня доносился шум его дыхания, когда он сидел на краю кровати.

— Я пойду, — сказал он через минуту. — И так я слишком задержался здесь. Клаудия будет волноваться.

Я попыталась поднять руку и показать ему средний палец, но не смогла. Хотела что-то сказать, но лишь застонала.

— Знаешь, через год-другой видаки устареют, — сообщил он. Потом я услышала, как он пошел в ванную. Стукнуло о бачок сиденье унитаза, зашумела моча, забурлил смыв, потом долго шумела вода над раковиной. Вероятно, он мыл свой хрен. Он вернулся, оделся, лег за моей спиной на кровать и обнял меня, прижав к себе секунд на двадцать. Его холодные руки держали меня за груди, жаркое дыхание щекотало мне шею.

— Это было в последний раз, — заявил он, как будто сделал мне огромное одолжение и теперь ставил точку. Потом соскочил с кровати, и мое тело запрыгало, словно поплавок на пустом пруду. Я услышала, как хлопнула дверь.

Я встала, что-то натянула на себя, проглотила несколько штук адвила и перетащила теплое одеяло из спальни на софу. Там на кофейном столике я увидела DVD-плеер, в коробке. Увидев его, я разозлилась. Под крышкой торчал чек об оплате. Наличными. Тревор должен был знать, что у меня нет дисков.

Я включила «Магазин на диване». Все еще в тумане, заказала рисоварку из коллекции «Бистро Вольфганга Пака», циркониевый теннисный браслет, два бюстгальтера пуш-ап на силиконе и несколько фарфоровых фигурок спящих младенцев, расписанных вручную. Я решила подарить их Риве в качестве соболезнования. Наконец, выбившись из сил, я уплыла и провела ночь на софе в неустойчивом полусне, упираясь костями в продавленные подушки, горло саднило, сердцебиение то замедлялось, то бешено ускорялось, временами я открывала глаза, желая убедиться, что я действительно в квартире одна.

Глава шестая

Утром я позвонила доктору Таттл.

— У меня рецидив бессонницы, — сообщила я, и наконец это было правдой.

— Это слышно по твоему голосу, — ответила она.

— У меня заканчивается амбиен.

— Ну, это плохо. Извини, я положу на минуточку трубку. — До меня донесся шум воды в туалете и какое-то горловое урчание (вероятно, доктор Таттл издала его, когда натягивала трусики), затем звук тоненькой струи в раковине. Она вернулась к телефону и кашлянула. — Мне плевать, что там скажут в Управлении по контролю за продуктами и лекарствами: кошмар — это повод для обновления твоих нейронных цепей. Тут действительно надо прислушаться к твоим инстинктам. Люди жили бы гораздо проще, если бы руководствовались порывами, а не рассудком. Лекарственные препараты так эффективны для лечения душевной болезни именно потому, что они исправляют наше суждение, наши оценки. Не пытайся думать слишком много. В последние дни я часто говорю об этом. Ты принимала сероквель?

— Каждый день, — соврала я. Сероквель абсолютно на меня не действовал.

— Прекращение приема амбиена может быть опасно. Как профессионал, я должна предупредить тебя, чтобы ты не управляла тяжелыми механизмами — тракторами или школьными автобусами. Ты принимала инфермитерол?

— Пока нет, — снова солгала я.

Если я скажу доктору Таттл правду, что из-за инфермитерола много дней бессознательно совершала самые разные поступки, не свойственные моей натуре, и что после этого препарата на меня не действовали все остальные таблетки, это точно насторожит ее. Я представила, что она скажет: «Потеря памяти может быть симптомом заболевания, в основе которого лежит стыд. Может, ты заражена сожалениями. Или болезнью Лайма? Сифилисом? Диабетом? Мне нужно, чтобы ты показалась такому-то доктору для тщательного обследования». И тогда все рухнет. Мне было необходимо полное доверие доктора Таттл. Психиатров в Нью-Йорке предостаточно, но мне трудно будет найти еще одного такого же безответственного и неадекватного, как доктор Таттл.

— Кажется, мне ничего не помогает, — сказала я ей по телефону. — Я даже потеряла веру в солфотон.

— Не надо так говорить, — ахнув, пробормотала доктор Таттл. Я надеялась, что она пропишет мне что-нибудь более сильное, даже сильнее, чем инфермитерол. Фенобарбитал. ДМТ. Что угодно. Но для этого мне надо было сделать так, чтобы эта мысль пришла в голову самой Таттл.

— Что вы посоветуете?

— Я слышала от нескольких уважаемых бразильских коллег, что регулярный прием инфермитерола способен активировать глубинный тектонический сдвиг. Их скрупулезная работа с использованием низких доз аспирина и методик выхода из астрального тела показала достаточную эффективность при лечении солиптического страха. Если это не поможет, мы сделаем повторный анализ. Возможно, нам придется вообще изменить подход к твоему лечению, — сказала она. — Существуют альтернативы лекарственным препаратам, хотя у них часто бывает более разрушительное побочное действие.

— Какое?

— Ты когда-нибудь влюблялась?

— В каком смысле?

— Мы меняем курс, когда это необходимо. Что касается лекарственных препаратов, то следующий уровень для тяжелых седативных обезболивающих средств домашнего применения является препарат под названием прогностикрон. Я видела, как он творил чудеса, но один из его выявленных побочных эффектов — пена изо рта. Мы не можем исключить того, что, возможно, у тебя неправильный диагноз — хотя теперь это случается редко, а в моей практике не было ни одного прецедента. Возможно, ты страдаешь от чего-то, как бы это объяснить… психосоматического. Ввиду такого риска я считаю, что мы должны быть более консервативными.

— Я приму инфермитерол, — коротко заявила я.

— Хорошо. И ешь каждый день побольше молочных продуктов. Тебе известно, что коровы могут выбирать между сном стоя или лежа? Будь у меня такой выбор, я знаю, что предпочла. Ты бы когда-нибудь готовила йогурт на плите? Не отвечай. Мы прибережем урок кулинарии для нашей следующей встречи. Теперь запиши это, потому что я подозреваю, что у тебя слишком сильный психоз и ты ничего не запомнишь: среда, двадцатого января, в два часа. И попробуй инфермитерол. Пока-пока.

— Подождите, — напомнила я, — амбиен.

— Я позвоню насчет него прямо сейчас.

Дав отбой, я посмотрела на дисплей. Было только воскресенье, 7 января.

Я прошла в ванную и провела ревизию аптечки, пересчитав на грязном кафельном полу все мои лекарства. Всего у меня было два амбиена, но еще тридцать добавятся, двенадцать штук розерема, шестнадцать тразодона, примерно по десять ативана, ксанакса, валиума, нембутала и солфотона плюс отдельные случайные препараты, которые доктор Таттл прописывала лишь один раз, «потому что повторное приобретение таких специфических лекарств может вызвать нездоровый интерес у страховщиков». Прежде этого запаса хватило бы на месяц нормального сна, не слишком глубокого, если не злоупотреблять амбиеном. Но в душе я знала: теперь все они бесполезны, как коллекция монет из далекой африканской страны, ружье без патронов. Инфермитерол лишил все другие препараты эффективности. Может, он излучал особую энергию на все, что было на полках, подумала я и, хотя понимала, что это чепуха, убрала все лекарства в аптечку, а флакон с инфермитеролом оставила на обеденном столе; его синяя пластиковая пробка горела, словно неоновый свет, пока я просматривала почту. Я приняла несколько штук нембутала и выбросила пустой флакон из-под диметаппа.

Я обнаружила письмо с биржи труда — оказывается, я забыла туда позвонить. Жалкое пособие все равно перестало поступать, так что потеря невелика. Я выбросила письмо. Еще пришла открытка от моего стоматолога, напоминавшая, что надо явиться на ежегодную чистку зубов. Чушь. Был счет от доктора Таттл за пропущенный визит — написанное от руки послание на обороте каталожной карточки: «12 ноября не поступила плата: 300 долларов». Возможно, она уже забыла об этом, и я отложила счет в сторону. Я выбросила купон из нового ресторана восточной кухни на Второй авеню. Выбросила весенние каталоги «Виктория сикрет», «Джей Крю», «Барни». Давнишнее извещение об отключении воды на полдня. Еще мусор. Я открыла распечатку дебетовой карты и просмотрела список трат. Я не обнаружила ничего особенного — в основном снятие наличных в банкомате бакалейной лавки. Всего несколько сот долларов в «Блумингдейле». И я подумала, что, возможно, белую шубу где-нибудь украла.

Еще в почте оказалась рождественская открытка от Ривы. «В это тяжелое время ты была рядом со мной. Не знаю, что я делала бы без такой подруги, как ты, как преодолела бы все жизненные бури…» Текст был написан так же убого, как и примитивная траурная речь, которую она произнесла на похоронах матери. Я выбросила открытку.

Мне не хотелось открывать конверт от финансового консультанта из опасения, что там окажется счет, который я должна оплатить. Это означало бы, что мне придется найти чековую книжку, выйти в город и купить марку. Но я все-таки, затаив дыхание, вскрыла письмо. Там была написанная от руки записка.