Отесса Мошфег – Мой год отдыха и релакса (страница 24)
В последний год учебы я перебралась из общаги в квартирку с двумя спальнями, тоже в нашем кампусе. Мы жили там вдвоем с Ривой и еще больше сблизились. Я пребывала тогда в затяжной депрессии, а она бесконечно болтала; она всегда стучалась ко мне, задавала вопросы, искала любой повод, чтобы поговорить. В тот год я часами лежала, глядя в потолок, пытаясь вытеснить мысли о смерти размышлениями о бренности бытия. Частые появления Ривы, возможно, удержали меня от рокового прыжка из окна. Тук-тук. «Поболтаем?» Ей нравилось рыться в моем шкафу, изучать ценники, проверять размер нарядов, которые я купила себе на полученные в наследство деньги. Ее одержимость материальным миром вытаскивала меня из экзистенциальной норы, куда я заползала.
Я никогда не говорила Риве, что слышала, как она каждый вечер вызывала у себя рвоту, вернувшись из столовой. Дома она ела только мини-йогурты без сахара и молодую морковку, заправляя ее желтой горчицей. Ее ладони были оранжевыми от огромного количества моркови, которую она ела. Дюжины упаковок мини-йогурта стучали в мусорном контейнере.
В ту весну я отправлялась в длинные прогулки по городу, надев наушники. Я чувствовала себя лучше, просто слушая эхо собственного дыхания, перекатывание мокроты в горле, когда сглатывала, трепет ресниц, слабый стук сердца. Проводила серые дни, глядя на тротуары, пропуская занятия, покупая вещи, которые никогда бы не надела, платила бешеные деньги одному гею, когда он вставлял трубку мне в задницу и тер мой живот, говоря мне, насколько лучше я буду себя чувствовать, когда мой кишечник очистится. Вместе мы разглядывали маленькие хлопья дерьма, вытекающего через специальную трубку. Его голос звучал тихо, но с энтузиазмом. «Молодец, что ты это делаешь, куколка», — хвалил он меня. Чаще, чем нужно, я делала пилинг лица и педикюр, массаж, эпиляцию воском, стрижку. Возможно, в этом и состоял мой траур. Я платила деньги незнакомым людям, чтобы чувствовать себя хорошо. Я могла бы с этой же целью нанять проститутку. Такую же, какой через несколько лет оказалась доктор Таттл — проститутку, чтобы кормила меня колыбельными песнями. Если меня что-то и могло заставить расплакаться, то это мысль, что я останусь без доктора Таттл. Вдруг она лишится лицензии? Или внезапно умрет? Что я буду делать без нее? И тут, в полуподвальной спальне Ривы, мне наконец-то стало грустно. Я ощутила эту грусть своим горлом, словно куриную косточку. Вероятно, я любила доктора Таттл. Я встала и попила немного воды из крана в ванной. Снова легла.
Через несколько минут в дверь постучала Рива.
— Я принесла тебе кусочек пирога, — сказала она. — Можно мне зайти?
Теперь на Риве было большое красное шерстяное платье. Она уже сделала прическу и наложила косметику. Я все еще лежала под одеялом, обернутая полотенцем. Я взяла пирог и стала есть, а Рива присела на краешек кровати и принялась рассуждать о том, что никогда не ценила талант матери, а ведь та была хорошая художница и так далее. Я чувствовала, что ее монолог затянется надолго.
— Она могла добиться известности, понимаешь? Но от женщин ее поколения ждали только одного: они должны были рожать детей и сидеть дома. Ради меня она пожертвовала своим призванием. Впрочем, у нее изумительные акварели. Ты не находишь?
— Да, очень приличные любительские акварели, — сказала я.
— Ты приняла душ? Все в порядке?
— Не было мыла, — ответила я. — Ты нашла для меня какие-нибудь туфли?
— Сейчас поднимешься наверх и выберешь сама.
— Мне как-то не хочется.
— Ты просто пойдешь и выберешь что-нибудь. Я не знаю, что ты хочешь.
Но я отказалась.
— Мне самой сходить туда?
— Ты обещала принести мне что-нибудь на выбор.
— Я не могу рыться в ее шкафу. Мне слишком тяжело. Посмотри сама, пожалуйста!
— Нет, Рива, мне неудобно. Лучше я останусь здесь и не пойду на похороны.
Я положила остатки пирога на тарелку.
— Ладно, схожу. — Рива вздохнула. — Так что тебе подобрать?
— Туфли, чулки, какую-нибудь блузку.
— Но какую именно блузку?
— Черную, пожалуй.
— Ладно. Но если тебе не понравится то, что я принесу, не ругай меня.
— Я не собираюсь тебя ругать, Рива. Мне все равно.
— Не ругай меня, — повторила она.
Она встала, оставив крошечные красные шерстинки на простыне, где только что сидела. Я выбралась из-под одеяла и заглянула в сумку из «Блумингдейла». Костюм был из жесткой вискозы. А таких подвесок я в жизни не носила. Казалось, инфермитерол уничтожил присущий мне хороший вкус к вещам, хотя шуба из белого меха показалась интересной. В ней была индивидуальность. Хотелось бы знать, сколько песцов были умерщвлены ради этой шубы? И как их убивали, чтобы кровь не испачкала белый мех? Может, Пин Си из моей бывшей галереи ответил бы на этот вопрос. Какая требуется температура, чтобы заморозить живую белую полярную лису? Я оторвала бирки с лифчика и трусов и стала одеваться. Куст волос на лобке оттопыривал ткань трусиков. Хорошая шутка — сексуальное нижнее белье и огромный куст. Я пожалела, что при мне нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть эту картинку. Меня поразила легкомысленность этого желания, и на мгновение я развеселилась, но тут же ощутила страшную усталость.
Рива вернулась с охапкой блузок и туфель и с упаковкой нейлоновых чулок телесного цвета из восьмидесятых. Я протянула ей подвеску.
— Это тебе, — сказала я, — как соболезнование.
Рива бросила все на кровать и открыла коробку. Ее глаза наполнились слезами — совсем как в кино, — и она обняла меня. Объятие было крепким. Рива всегда умела обниматься. Я чувствовала себя крошечным богомолом в ее руках. Шерсть ее платья была мягкой и приятно пахла. Я пыталась вырваться, но Рива еще крепче сжимала объятия. Наконец, отпустила, шмыгая носом и улыбаясь.
— Какая красивая. Спасибо. Это действительно очень приятно. Извини, — пробормотала она, вытирая нос рукавом. Она надела подвеску, приподняла воротник платья и посмотрелась в зеркало. Ее улыбка стала немного фальшивой. — Знаешь, я не думаю, что слово «соболезнование» можно использовать таким образом. Соболезнование можно выражать, и «как» тут режет слух.
— Нет, Рива. Не
— Все-таки это слово не очень подходит, по-моему. Речь идет скорее об
— Нет, не совсем, — возразила я и решила больше не спорить. — В общем, ты меня поняла.
— Красивая, — повторила Рива, на этот раз без эмоций, и погладила подвеску. Потом махнула рукой в сторону кучи черных вещей, которые принесла мне. — Все, что я нашла. Надеюсь, тебе что-нибудь подойдет.
Она вытащила из шкафа черное платье и пошла в ванную переодеваться. Я надела колготки, порылась в туфлях и нашла подходящую пару. Из вороха блузок я вытащила черную водолазку. Натянула ее, надела костюм.
— У тебя найдется лишняя щетка для волос?
Рива открыла дверь ванной и протянула мне старую щетку с длинной деревянной ручкой. На ее обратной стороне виднелись царапины. Я поднесла щетку к свету и увидела следы зубов. Я понюхала рукоятку, но запаха рвоты не почувствовала, только кокосовый крем для рук.
— Ни разу не видела тебя в этом костюме, — сухо заметила Рива, выйдя из ванной. Платье с высоким разрезом плотно облегало ее фигуру. — Смотри-ка, тебе все прекрасно подошло. Ты подстриглась?
— Угу, — ответила я, отдавая ей щетку.
Мы надели верхнюю одежду и поднялись наверх. Гостиная опустела, слава богу. Я снова налила себе кофе в стакан из «Макдоналдса», а Рива остановилась у холодильника и сунула в рот паровую брокколи. Снова пошел снег.
— Предупреждаю тебя, — сказала Рива, вытирая руки. — Я буду плакать. Много.
— Было бы странно, если бы ты не плакала.
— Просто я выгляжу некрасиво, когда плачу. А Кен сказал, что приедет, — сообщила она мне снова. — Нам надо было бы немного подождать с похоронами. Устроили бы их после Нового года. Ведь маме теперь без разницы. Ее уже кремировали.
— Ты говорила.
— Я постараюсь не рыдать слишком сильно, — пообещала она. — Так, пускай слезы текут понемножку. У меня сразу опухает лицо. — Она сунула руку в коробку «Клинекса» и вытащила пачку салфеток. — Знаешь, пожалуй, я даже рада, что мы не стали ее бальзамировать. Это так жутко. Вообще-то, она была кожа да кости. Весила, пожалуй, вдвое меньше меня. Ну, может, чуть больше. Но она была суперхудая. Еще более худая, чем Кейт Мосс. — Сунув салфетки в карман куртки, Рива погасила свет.
Мы прошли через кухонную дверь в гараж. Там были полки с инструментами, цветочными горшками и лыжными ботинками, несколько старых велосипедов, в углу стоял морозильный шкаф, возле одной стены стояли сложенные один на другой пластиковые ящики.
— Она открыта. — Рива показала на маленькую серебристую «тойоту». — Это была мамина машина. Вчера вечером я ее завела. Будем надеяться, что и сейчас у меня получится. Вероятно, мама и не ездила на ней. — В салоне пахло ментоловой мазью. На приборной доске прыгала на пружинке голова полярного медведя, на пассажирском сиденье валялся каталог «Нью-Йоркер» и тюбик крема для рук. Рива завела машину, вздохнула, нажала на пульт, открывающий гаражную дверь, и расплакалась.
— Вот видишь? Я предупреждала тебя, — сказала она, вытаскивая ком салфеток. — Я поплачу, пока прогревается мотор. Пару секунд. — И она заплакала, тихонько вздрагивая под пухлой курткой.