Остромир Дан – МОРЪ (страница 2)
– Что это? – спросил Александр, и в его собственном голосе прозвучала редкая нотка неуверенности.
– Этого, собственно, и не знает никто, – сказал Лопухин, выпуская облако дыма. – Исправник сроду такого не видывал. Мужики шепчутся. Говорят о «Мороке». О духе, что забирает не тела, а души. Чушь, конечно.
– Конечно, – автоматически повторил Александр, но глаза его не отрывались от знака. Он будил в памяти не образы, а ощущения: лязг железа в пустоте, шелест сухих листьев в глубокой пещере.
– Деревня не первая, – тихо добавил Лопухин. – За последние годы в тех краях – три таких случая. Мелкие деревушки, починки. Списывали на побеги, на болезни. Но чтобы так… чисто… И чтобы этот знак… Его теперь находят на каждом месте.
Он посмотрел на Александра прямо, и в его усталом взгляде читался не страх, но тяжелая, градоначальническая озабоченность.
– Нужен человек, который не будет пугаться крестьянских басен. Который докопается. До природной причины. До бунтовщиков, может быть. До контрабандистов, использующих какие-то дикие земли для своих целей. До чего угодно земного и объяснимого. Ты такой человек, Неклюдов.
Александр медленно сложил бумаги обратно в папку. Логика снова брала верх. Массовая истерия. Тайное переселение старообрядцев. Преступный синдикат, похищающий людей для продажи в турецкое рабство… Версии, каждая сложнее и нелепее предыдущей, но все же версии. А этот знак… возможно, метка таких работорговцев. Да, это звучало правдоподобнее духов.
– Я готов к командировке, Ваше Превосходительство.
– Завтра, с первым светом. Будешь прикомандирован к канцелярии Новгородского губернатора с полномочиями. Инкогнито. Узнай, что за чертовщина происходит в моих лесах. И, Александр Андреевич, – Лопухин понизил голос, – будь осторожен не только с лешими. Там земля глухая. Местные помещики – цари в своих вотчинах. Им не понравится, если петербургский чиновник станет копаться в их грязи. Золото и власть там правят чаще, чем указы Императрицы.
Александр кивнул. Это он понимал прекрасно. Враг, которого можно было назвать – жадность, гордыня, жестокость – был ему знаком. Он с ним умел бороться.
Лопухин откинулся в кресле, его пальцы с тяжёлым перстнем забарабанили по полированной столешнице.
– Тебе надо будет добраться до Чернополья, это в пятидесяти верстах от Новгорода, в сторону старой Водской пятины. Там леса, болота… почитай что конец света.
Он подошёл к висевшей на стене карте Новгородского наместничества – не изящной гравюре, а служебной, испещрённой пометками и пятнами.
– Смотри. Отсюда до Новгорода по зимнему тракту – двести вёрст, если не меньше. На перекладных, с моим предписанием, будешь иметь приоритет на станциях. Но не обольщайся.
Он ткнул пальцем в линию, обозначавшую дорогу.
– Это не Невский проспект. Это грязная лента, которую зимой заносит, а весной развозит так, что и не найдёшь. Почтовые тройки тут ходят, но как бог на душу положит. Расчётное время… – Лопухин задумался, прикидывая в уме. – Если мороз будет держаться, снег не пойдёт, да лошади не захромают – три дня. Но это в идеале. На деле – от четырёх до шести. А то и больше.
Александр мысленно перевёл: шесть дней в тряской кибитке, в ледяном ветре, с ночёвками в дымных, пропахших овчиной и щами ямских избах. Он кивнул, демонстрируя готовность.
– А от Новгорода до самой деревни? – уточнил он.
Лопухина хрипловато рассмешило.
– До деревни? А там, брат, и дороги-то как таковой нет. Проселок. Лесная колея, которую лишь изредка прочищают для подвод. Летом – сплошная трясина, зимой – снега по брюхо лошади. В Новгороде я распоряжусь, чтобы тебе дали местного проводника из лесников или охотников, да крепких кобыл, а не карету. От города до Чернополья – ещё дня два езды по зимнику, если не заблудишься. И то скажу: до самой пропавшей деревни, Замошка, от волостного центра ещё верст пятнадцать через бурелом. Туда, думаю, только верхом добираться придётся.
Он внимательно посмотрел на Александра, оценивая его реакцию.
– Неделя в одну сторону, Неклюдов. А то и полторы. И это не парижское турне. Это путешествие на край света, в мир, где время считают по солнцу да по церковным праздникам, а не по сенатским указам. Где каждый чужак – подозрителен, а каждое начальство – враждебно. Ты будешь отрезан от Петербурга, как от луны. Все решения – на тебе. Все риски – тоже.
Александр молча выслушал. В его рациональном уме уже выстраивался план: что взять с собой (тёплую одежду, запас провианта, надёжный пистолет, блокноты, чернила, которые не замерзают), как распределить силы.
– Я понимаю, Ваше Превосходительство. Время и расстояние – не помеха для установления истины.
– Истины… – Лопухин скептически хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на одобрение. – Смотри, чтобы она тебя не сожрала, эту твоя истина, там, в глухомани. Ладно. Завтра на рассвете – у меня за подорожной и деньгами на прогоны. И помни: не геройствуй. Твоя задача – не духа поймать, а дать мне внятный, земной отчёт. Чтобы я знал, кому голову крушить и с кого штрафы брать. Всё остальное – суеверный бред.
«Суеверный бред», – повторил про себя Александр, выходя из кабинета. Но в памяти его, с холодной чёткостью, стоял тот геометрический знак – ромб, рассечённый крестом. В нём не было ничего от иррационального бреда. В нём была ужасающая, ледяная закономерность. Как формула. Как уравнение, в котором пока не хватало лишь одной переменной – причины, способной заставить целую деревню… испариться.
И путь к этой переменной лежал не через логические построения в теплом кабинете, а через шесть дней дороги в ледяной ад.
Выйдя на улицу, он вдохнул полной грудью ледяной воздух. Сумерки сгущались, превращаясь в ту самую «черную как смоль» ночь. Огни в окнах Управы благочиния горели ярко, островки разума в наступающей тьме. Он не знал, что едет не просто на расследование. Он ехал на встречу с чем-то, для чего в его лексиконе, отточенном на статьях энциклопедистов, не было слов. Он верил в причину и следствие. Но он еще не знал, что некоторые причины лежат так глубоко, что их корни уходят в времена до людей, в холодную, немую тьму под землей, где законы природы иные, а единственной валютой является сама жизнь, вытянутая до последней капли.
Петербургская квартира Александра Неклюдова на Мойке была отражением его натуры: функциональной, упорядоченной и холодноватой. Две просторные комнаты с высокими потолками, натопленные голландской печью до лёгкой духоты. Мебель – казённая, добротная, из тёмного ореха: письменный стол-бюро с откидной крышкой, заваленный бумагами, несколько кресел с прямыми спинками, книжный шкаф, доверху набитый томами в кожаных переплётах. На стенах – не семейные портреты (семьи у него, кроме дядьки в провинции, не осталось), а гравированные карты губерний и план Санкт-Петербурга. На каминной полке, как ироничный контраст его неверию, стояла старинная икона Спаса Нерукотворного – единственная память о матери. Рядом с ней, в серебряном футляре, лежала его самая дорогая реликвия: золотая, осыпанная мелкими бриллиантами табакерка с вензелем Е. II. На внутренней крышке было выгравировано: «
Единственным личным, не связанным со службой предметом в комнате был миниатюрный портрет, стоявший на бюро. Елена Конюхова. Дочь небогатого, но древнего рода, известного фанатичным благочестием. Её отец, сломленный не то опалой, не то страхом перед развращённой столицей, год назад увез семью в свою рязанскую вотчину, подальше от «петербургского Sodoma», как он выражался. На портрете, писанном акварелью, Елена смотрела ясными, чуть печальными глазами цвета осеннего неба. Переписка их была редкой, скудной на слова, полной недосказанности. Она писала о тишине рязанских лесов, о долгих службах в домовой церкви, о тоске. Он – о службе, о прогрессе, о надежде когда-нибудь… Он был по-юношески, фанатично влюблён в этот образ кротости и света, видя в ней антитезу грязи, с которой имел дело. Жениться сейчас значило обречь её на жизнь в этой самой холодной, чужой квартире, на страх за его жизнь, на вечное ожидание. Сначала – добиться положения, обезопасить себя. Потом, – твердил он себе.
Теперь же этот «потом» откладывался на неопределённый срок. Он аккуратно убрал портрет в ящик бюро. Пусть не пылится.
Укладка вещей была делом пяти минут. Тёплый, поношенный тулуп из овечьей шерсти, который не жалко будет рвать в лесу. Прочные сапоги с двойной подошвой. Дорожный несессер. Блокноты в кожаном переплёте и склянка с незамерзающими чернилами – спиртовой раствор сажи и гуммиарабика. Из оружия он выбрал не саблю, а кремнёвый дорожный пистолет с длинным стволом, точный и мощный. В полевых условиях он был надёжнее шпаги. Уложил в специальную деревянную шкатулку запас пуль, готовых пыжей и банку с чёрным зернёным порохом. Для волков, – мысленно оправдал он себя, хотя где-то в глубине души уже зарождалось смутное понимание, что угроза может прийти не только с четырьмя лапами.