Остин E.O.M – Платформа «Абиссаль-10» (страница 2)

Я нашла письмо в почтовом ящике утром, когда спускалась за молоком. Конверт был чуть помят, почерк Вэнса — тот самый, немного неровный, как будто он писал в спешке между лекциями. Я улыбнулась. По крайней мере, попыталась.

Но улыбка вышла странной. Словно мышцы лица вспомнили, как это делается, а внутри ничего не дрогнуло.

В квартире пахло вчерашним кофе и мокрой шерстью — вчера вечером шёл дождь, и я забыла закрыть окно. Я села за маленький стол у окна, разорвала конверт и начала читать. Каждое слово было тёплым. Знакомым. Должно было быть тёплым.

«...Скучаю по тебе безумно...»

Я провела пальцем по строке. Бумага была обычной. Чернила обычными. А внутри меня — пустота. Большая, тихая, как будто кто-то вынул середину из яблока и оставил только кожуру. Я люблю его. Конечно, люблю. Мы вместе уже почти два года. Я помню, как мы целовались под тем дурацким навесом у библиотеки, как он смеялся, когда я обожгла язык горячим чаем...

Но когда я пыталась вызвать это чувство сейчас, оно ускользало. Оставалась только тошнотворная сладость, как будто я заставляю себя любить воспоминание о человеке, которого на самом деле уже нет.

Я отложила письмо и подошла к зеркалу в коридоре. Лицо было моим. Те же веснушки, тот же шрам на брови от детства. Но глаза... глаза смотрели так, будто принадлежат кому-то другому. Будто за ними кто-то медленно моргает в такт мне, с небольшой задержкой.

— Прекрати, — тихо сказала я своему отражению. — Ты просто устала.

В последнее время я много работала в архиве музея. Разбирала старые японские свитки, которые привезли из Киото. Странные вещи. Женщины с слишком длинными шеями, чёрные собаки без глаз, бумажные ширмы, за которыми кто-то стоит и дышит. Я говорила Вэнсу, что это просто работа. Но иногда, когда я оставалась одна в хранилище, мне казалось, что свитки шевелятся.

Я вернулась к столу и попыталась написать ответ.

«Дорогой Вэнс...»

Ручка зависла. Что я обычно ему пишу? Что скучаю? Что жду? Что люблю?

Слова казались чужими. Я написала «люблю», и меня сразу затошнило — резко, до холодного пота. Как будто внутри что-то большое и старое недовольно шевельнулось. Я скомкала лист и выбросила.

Вместо этого я написала другое:

«Погода здесь тоже отвратительная. Вчера снова снилась чёрная собака. Она сидела у моей кровати и смотрела. У неё не было глаз, но я знала, что она видит меня насквозь. Странно, да? Наверное, мы оба просто переутомились.»

Я остановилась. Зачем я это написала? Я ведь не собиралась рассказывать ему про собаку. Я даже не была уверена, что это был сон.

В комнате стало очень тихо. Только часы тикали. И ещё что-то — слабое, влажное, будто где-то далеко-далеко что-то большое медленно дышит через мокрую ткань.

Я прижала ладонь к животу. Там было пусто. Не в смысле голода. А по-настоящему пусто. Как будто часть меня вынули ещё давно, а я только сейчас это заметила.

Вечером я легла рано. Свет не выключала. Лежала и смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, как именно звучит смех Вэнса. Не получалось. Вместо этого в голове всплывало другое: тёплые бумажные ширмы, запах благовоний, женский голос, который называет меня... нет, не меня. Кого-то другого.

Я повернулась на бок и прошептала в подушку:

— Вэнс... я здесь. Я ещё здесь.

Но даже произнося его имя, я чувствовала — оно уже немного не моё. Как будто кто-то другой начал прислушиваться к нему через меня.

А где-то очень глубоко, под всеми слоями страха и тошноты, родилась тихая, почти ласковая мысль, которой точно не должно было быть:

«Скоро.»

Глава 4.Фоновый шум

Доктор Чжан Вэй. Пекин, 4 ноября 1982 года.

Я не помню, во сколько именно началась смена. В журнале стоит 18:00, но я помню только, что уже было темно, и чай на столе давно остыл, когда я впервые заметил сигнал.

Сначала я не придал значения. Космос всегда шумит. Он не должен быть тихим.

Сигнал был слабый. Не резкий. Не яркий. Как будто кто-то очень далеко пытался говорить через воду. Я увеличил фильтрацию. Потом ещё раз. Потом вернул всё обратно. Иногда это помогает — не трогать.

Оператор рядом сказал, не поднимая головы: — Наверное, отражение.

Я кивнул. Так проще. Но не выключил запись.

Через несколько минут сигнал повторился. То же самое. Тот же ритм. Я поймал себя на том, что начинаю ждать следующего повторения. Это было неприятное чувство. Я вызвал анализ спектра. Компьютер работал медленно — старый блок, шумящий вентилятор, тусклый экран. Я смотрел, как линии складываются в форму, которую я не хотел узнавать. Не потому что она страшная. А потому что она почти понятная.

В 02:13 кто-то принёс ещё чай. Я не помню кто. Я даже не помню, пил ли его.

Сигнал стал стабильнее. Это было хуже всего. Сначала он был хаотичным. Теперь — как будто… выстроенным. Как шаги. Не звук. Ритм.

Один из младших техников сказал: — Он повторяется.

Я спросил: — Что именно?

Он не ответил сразу. Потом сказал: — Как будто он проверяет, слышим ли мы.

Я не записал это в отчёт. Такие фразы не любят отчёты.

В 03:40 сигнал изменился. Незначительно. Но достаточно, чтобы я перестал моргать несколько секунд. Форма осталась та же. Но внутри неё появилось ощущение ошибки. Как будто кто-то начал вспоминать слово и почти вспомнил. Я увеличил чувствительность приёма. И пожалел об этом сразу. Потому что шум стал ближе. Это невозможно объяснить. Но он стал ближе.

В комнате стало холоднее. Я не уверен, что это связано. Просто заметил.

Один из графиков показал всплеск. Я смотрел на него слишком долго. Потом стер и построил заново. Он вернулся.

В 05:11 сигнал резко оборвался. Просто исчез. Как будто его не было. Я ждал. Это была ошибка. Я всегда жду слишком долго.

В 05:17 пришёл новый пакет. Слабее. Рваный. И в нём было что-то… неправильное. Не в данных. В ощущении. Я пытался расшифровать его вручную. Это было бессмысленно. Но руки всё равно делали работу. Иногда мне казалось, что смысл почти складывается. Как слово на кончике языка. Но каждый раз оно исчезало раньше, чем становилось понятным.

В отчёте я позже написал: «Структура сигнала адаптивна. Возможна обратная реакция на наблюдение». И остановился. Потому что слово «реакция» звучало слишком живо.

К утру в лаборатории стало тихо. Даже вентилятор компьютера звучал иначе. Я выключил лишние приборы. Оставил только основной приёмник. Перед тем как уйти, я снова посмотрел на экран. Пустой шум. Обычный. Спокойный. Слишком спокойный.

И на секунду — очень короткую, почти случайную — мне показалось, что в этом шуме есть не структура. А привычка. Как будто что-то там не просто существует. А делает это давно.

Я закрыл смену позже обычного. Не потому что нужно было. А потому что не хотелось идти домой сразу. И уже в коридоре, выключая свет, я поймал себя на странной мысли: если кто-то слушает нас так же давно, как мы слушаем его… то, возможно, мы просто поздно начали замечать, что нас тоже когда-то начали слушать обратно.

И мне стало неприятно от того, что эта мысль не показалась мне чужой.

Глава 5. Наследие призраков

Кембридж. 13 октября 1992 года. 08:30 утра.

Утро было холодным и белым. Туман съел шпили колледжей, оставив только липкую влагу на стеклах и приглушенный звук далеких велосипедных звонков. В кабинете профессора Норлана пахло старой бумагой, трубочным табаком и чем-то кислым — возможно, реактивами из соседней лаборатории.

Я стоял у двери, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку. Глаза жгло от недосыпа, а в ушах всё ещё стоял тот влажный, хлюпающий звук из пустой библиотеки.

Норлан не поднимал головы. Он сидел за массивным дубовым столом, заваленным папками, и что-то яростно вычеркивал в рукописи красной ручкой. Его седые волосы топорщились в разные стороны.

— Вы опоздали на четырнадцать часов, Баррон, — произнес он, не прерывая работы. Голос был сухим, как пергамент. — Я ждал вас вчера в пять. У меня было правило: три пропуска — и вы вылетаете из проекта.

— Профессор, я... — я запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как бред сумасшедшего. — Я заснул в библиотеке. А когда проснулся... там что-то было.

Норлан замер. Ручка зависла над бумагой. Он медленно поднял взгляд. Его глаза за толстыми линзами очков казались неестественно большими.

— Что-то было? — повторил он почти шепотом. — Опишите. Конкретно. Без эпитетов. Только факты.

Я рассказал. Про холод. Про звук тащащегося мяса. Про глаза без белков, которые смотрели на меня из темноты стеллажей. Пока я говорил, я ждал, что он рассмеется или вызовет мне психиатра. Но Норлан становился всё бледнее. Его пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

Когда я закончил, в кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. Норлан откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул.

— Садитесь, Вэнс.

Я сел на край жесткого стула. Профессор вытащил из ящика стола папку, которая разительно отличалась от остальных. Она была старой, с желтыми краями, а сверху стоял штамп на китайском языке и инвентарный номер, нанесенный от руки.

— Вы думаете, что вы уникальны в своем страхе, — начал Норлан, глядя куда-то сквозь меня. — Но биология — это не только клетки под микроскопом. Это ещё и сигналы. Десять лет назад, в восемьдесят втором, один человек в Пекине начал слышать то же самое, что вы увидели вчера. Его звали Чжан Вэй.