Остин Бейли – Одинокий король (страница 17)

Я думал, моё обучение окажется проще. Я надеялся, что там будет много схваток и сражений на мечах и я научусь расщеплять волос броском ножа с двадцати шагов и метать волшебные огненные хлысты. Но я ошибался. По крайней мере в первую тысячу лет. Лето не сказал мне этого прямо, но я сам всё понял: прежде всего мне предстояло познать человеческую природу.

Я прожил много жизней на нескольких десятках островов. Честно говоря, на первый взгляд в них не было никакого смысла. Зачастую магические миры были реальными местами, построенными из ярких воспоминаний людей, которых Лето знал в своей жизни. Он не говорил, откуда у него эти воспоминания, хотя я не раз его об этом спрашивал. Эти острова отличались от первого, потому что я не мог управлять телом и разумом, которым наделял меня Лето. Я чувствовал и видел всё то же, что и тот или иной человек, но сам находился там всего лишь за компанию.

Я прожил жизнь ткача, каменщика, охотника, политического советника четвёртого короля Витарэй и повитухи по имени Тресса[66]. Восемь лет я прожил как Рогет, старик из дома престарелых в Таринее. У меня не было семьи и друзей. Я не был нужен никому на свете. Мне хотелось увидеть мир, но я едва мог выходить на улицу, да и то лишь при помощи других людей. Поэтому почти каждый день я наблюдал за птицами, учился рисовать дрожащей рукой, смотрел на проходящих за моим окном счастливых прохожих, дремал, беседовал с Сульдой, моложавой медсестрой, которая подстригала мне бороду, и ждал смерти.

И наконец я действительно умер. Я попытался забраться на маленький столик в комнате, чтобы получше разглядеть белую птицу, которая свила гнездо на дереве, и у меня не выдержало сердце. Было очень больно, и я испугался. К тому времени я почти забыл, что на самом деле я не Рогет и что смерть означает не смерть, а пробуждение на песке.

Как всегда после испытания, я пробудился на песке, и Лето выбрался из своего золотого моря души и молча похлопал меня по плечу. Так он всегда успокаивал меня после особенно тяжёлой или гнетущей жизни, предоставляя мне в одиночестве поразмыслить над призраками прошлого опыта.

Я прожил жизнь доктора Харкольда Гения, хирурга-мага, который родился на четыреста лет раньше Саймона Фейтера. Я нашёл лекарство от имфасакты[67], смертельной болезни на планете Хешдон. Я спас множество жизней, включая человека, у которого было семеро детей. Я никогда не забуду, как его жена обняла меня и какая благодарность была написана на её лице. Я поставил неверный диагноз женщине с укусом и стал причиной смерти её ещё не родившегося ребёнка. Я никогда не забуду её взгляд.

За четырнадцать лет я стал отцом четырёх детей. Иногда я по-прежнему повторяю их имена, когда мне надо вспомнить о чём-нибудь хорошем. Я знаю, что они не мои дети. Точнее, не совсем мои[68]. Но они могли бы ими быть.

Мои воспоминания очень яркие. Старший Талн, три года. Изо всех сил тянет меня за уши, уверенный, что мой слишком большой живот – признак вздутия, и он может вылечить меня через слуховой клапан, как мы всегда поступали с газовыми лягушками во время наших вечерних прогулок.

Четырёхлетний Талн, похлопывающий меня по щекам, пока я укладываю его спать, и произносящий самые добрые слова на свете: «Я люблю тебя, жёнушка». Наверное, он видел, как нежно я относился к его матери, и решил, что назвать меня так будет наивысшей формой выражения любви.

Талн, семнадцать лет. Его имя на письме из Особого отряда Королевской федерации.

«Уважаемый сэр,

Мы с прискорбием сообщаем вам, что ваш сын, третий лейтенант Талн Раулсон, был убит в битве при Форлейке на Хайтсодон-17, 1071. Он был посмертно награждён Орденом Лир за храбрость перед лицом смерти. Выражаем вам глубочайшее сожаление и искренние соболезнования. Их разделяет всё человечество».

Через мгновение после прочтения этого письма я пробудился на песке со слезами на глазах. Лето зевнул и очнулся от ступора[69], в который успел впасть за время моего долгого отсутствия. Он схватил меня за плечо и поднял на ноги.

– Душа может умереть тысячу раз и по-прежнему жить, если в ней была любовь.

Я не был уверен, что он хотел этим сказать, но не забыл его слова.

И так продолжалось тысячу лет.

Я думал, моё обучение будет проще. Лето заявил: «Неважно, сколько силы получает человек, если его добродетель и человечность не возрастают вместе с ней». Возможно, Лето хотел сделать из меня не просто умелого волшебника, но и мудрого, доброго человека.

Честолюбивое стремление, верно?

Глава 14

На что мы способны ради друзей

«Одна роза может быть моим садом, один друг – моим миром».

Дрейк повернулся на голос и увидел, что Саймон сидит на старом вращающемся табурете.

– САЙМОН? ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?

– На самом деле меня здесь нет[71].

Как только Саймон заговорил, Дрейк понял, что перед ним лишь призрак. То, что он принял за Саймона, состояло из пыли и ветра, которые кружились и оживлялись при помощи неведомой силы.

– Как ты это делаешь?

– Это действительно ты, Саймон? – спросил Аттикус. Он подошёл поближе и принялся рассматривать призрак.

– Да.

– Докажи.

В мозгу Дрейка вспыхнула молния, и он увидел, как они с Саймоном разговаривают. Это произошло, когда они ночью лежали в своих койках на борту «Каллиопы».

– Знаешь, – сказал Дрейк, – я рад, что завтра с тенью предстоит сражаться тебе, а не мне.

– Я тоже, – отозвался Саймон. – Так она будет в большей безопасности.

Дрейк натужно рассмеялся, но я видел, что он по-прежнему обеспокоен.

– Ты ведь не думаешь… – начал он. – Я хочу сказать, плащ ведь тебя спасёт? Тебе повезёт, и с тобой всё будет в порядке, как и всегда.

На лице Саймона появилось беспокойство, но он тут же улыбнулся.

– Конечно, – уверенно ответил он. – На самом деле я бы хотел попросить тебя об услуге. Это мне очень поможет.

Снова вспыхнул свет, и видение исчезло. Это был разговор между Дрейком и Саймоном. Больше никто о нём не знал.

– Это он, – уверенно сказал Дрейк.

– Мы знаем, – сказал Финниган, потирая голову. – Он проделал это с каждым из нас.

– Как я уже говорил, прежде чем вы так грубо меня перебили, – продолжал Саймон, – я хочу, чтобы ты это выпил, Дрейк. Мне нужна помощь всех вас, но именно ты, Дрейк, решишь исход дела, и, когда ты будешь сражаться с Роном, тебе понадобится чёрная магия, которая заключена в этом веществе. Просто выпей. С тобой всё будет в порядке… некоторое время. Не заключай никаких соглашений с джиннами, просто выпей. Я бы хотел сказать, что оно не причинит тебе вреда, но… – Лицо Саймона стало печальным. – Никто из нас не выйдет из этой передряги. По крайней мере, всё случится не так, как мы надеялись. Нет, не спорь. Пей. А потом отправляйтесь ко мне на Зета Прайм. Меня там ещё нет, но я скоро прибуду. И уходите из дома Рона!

Не успел Дрейк подробнее расспросить его, как Саймон исчез.

Они немного помолчали, а потом Аттикус повернулся к Дрейку.

– Ну? Так ты выпьешь или нет?

Дрейк посмотрел на пульсирующий красный пузырёк.

– Наверное… – Мгновение он колебался, а потом вздохнул. Давным-давно Дрейк принял решение слепо доверять Саймону. Он совершил немало поступков только потому, что Саймон так сказал[72], так что почему бы теперь не совершить ещё один? Дело было лишь в пропорциях.

Реллик откашлялся.

– Если ты это выпьешь и не заключишь соглашение с ухалуонами, думаю, оно тебя убьёт. Конечно, я не знаю ни одного человека, кто бы так поступил, но это моё мнение.

Дрейк пожал плечами и вытащил пробку.

– А для чего ещё нужны друзья?

Но прежде чем он выпил содержимое пузырька, в пыльную комнату ворвалась полоска изумрудно-зелёного огня, на мгновение повисла в воздухе и исчезла.

– Сигнал Браккуса, – сказал Финниган. – На Скеллигард напали.

Глава 15

Половина героев

«Отчаявшийся человек может целую неделю выживать на проблеске надежды и половине чашки овсянки».

Примерно через тысячу триста лет обучения я начал ощущать свой возраст. Я выглядел точно так же, но мой разум изменился. Во многих отношениях он оставался тем же самым разумом тринадцатилетнего мальчика-гения, но только теперь я был тринадцатилетним мальчиком-гением с жизненным опытом в тысячу триста лет. Если вы когда-нибудь проводили тысячу триста лет искажённого времени в мысленной ячейке дракона, то должны понимать, что это меняет человека[74].

Моё сердце тоже начало меняться, и это намного труднее объяснить. Возможно, я становился добрее. Я становился более глубоким и вместе с тем менее устойчивым. К примеру, в возрасте тринадцати лет я почти никогда не плакал. А в возрасте тысячи трёхсот лет я начал плакать от любого проявления человеческой доброты: когда родители обнимали детей, когда молодой человек помогал старушке перейти через улицу, когда меня приветствовали друзья… Природа тоже на меня влияла. Хрустящий лист, летящий в осеннем воздухе, заставлял меня писать стихи.

Лето заметил эту перемену: он почти не разговаривал со мной снисходительно, то есть теперь начал обращаться со мной, как с домашним любимцем, а не как с обузой. Однажды, когда мы приближались к очередному острову, он пришёл в странное волнение.

– Это вторая из четырёх, Саймон. Один из островов, который ты так ждал.

– Вторая из четырёх?

– Четырёх критических точек! У тебя был первый остров. Там ты узнал о драконах, благословении и наследии дара знания и силы, который ты сейчас получаешь. Это второй остров. Если пожелаешь, называй его новой страницей.