Осип Дымов – Томление духа (страница 47)
Здесь он познакомился с католическим епископом. Это был дородный упитанный господин с крупным жирным лицом, без малейших острых углов. Он был похож на большую голую жирную гусеницу ивового древоточца. Беседовали они на французском языке и быстро сошлись. Умный епископ почуял в своем русском друге живую, жадную душу. Казалось странным, но на земле у Слязкина не было более близкого существа, чем этот рыхлый, близорукий человек, фамилию которого он поминутно забывал. Часто бродили они вдвоем, и иностранцы дивились странной паре.
Слязкин рассказывал епископу про Колымову, едва сдерживая слезы волнения.
— Я не расстаюсь с ее портретом ни на одну минуту, — сказал он. — Она всюду со мною, я везу ее в Палестину. Я сейчас вам покажу.
Он живо поднялся к себе в номер и вернулся с портретом.
— Что за удивительное лицо! — начал Слязкин закрыв глаза, словно собирался петь. — Светлый ангел поцелов… ммэ…
Вдруг, к величайшему изумлению епископа, приват-доцент вырвал из его рук карточку и трижды энергично плюнул:
— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Это совсем не та. Действительно, в Вене я вставил в эту рамку другую карточку. Представьте себе: эта девушка была моей невестой! Я спасся в последнюю минуту, но эта история стоила мне свыше двухсот крон. Когда явится новый пророк, — а он уже бродит вокруг на цыпочках, — он первым делом проклянет женщин, извините меня, пожалуйста.
Однажды вечером, сидя на террасе отеля и слушая далекую нежную музыку, приват-доцент, чтобы сделать приятное епископу, сказал:
— Я не могу дольше жить в культурном мире среди безбожной интеллигенции. Я мечтаю — я положительно мечтаю уйти от мира и остаток своей жизни провести в монастыре.
Он ясно и умильно поглядел на собеседника.
— Благая мысль, — отозвался епископ, похожий на гусеницу.
— Я не знаю, как это осуществится практически. Кажется, необходимо сделать пожертвование?
— Церковь принимает добровольное жертвование, — качнув головой, согласился епископ.
— Много дать не могу, потому что я человек небогатый. В тиши монастыря я писал бы свои записки. Потому что дольше не могу быть с Яшевским. Разумеется, вы ничего о нем не слышали?
— Благое дело, — подтвердил священник. — Я к вашим услугам в любое время, дорогой друг.
Меланхолически свистела флейта далекого оркестра, изнывали мужской страстью скрипки… Слязкину мерещился мирный покой и то место, где он наконец будет у себя.
— Я все больше и больше думаю об этом, — сказал Слязкин, глядя детскими умными глазами. — В католичестве есть то, чего нет ни в одной религии — буквально! Может быть, осенью я вам дам более положительный ответ.
В том же отеле появился среднего роста пожилой господин с большой лысиной, острой бородкой в золотом пенсне. Он припадал на левую ногу, был похож на стареющего жуира и говорил с польским акцентом. Слязкин присмотрелся и узнал своего старого товарища по гимназии — Пржеховского.
— Извините меня, monsieur, что я обращаюсь к вам незнакомым образом, — сказал ему Михаил Иосифович. — Но я безусловно убежден, что мы с вами на «ты».
Пржеховский шумно и лживо обрадовался другу. «Ты» возобновили. Выпили вина.
— Чем ты занимаешься? — спросил Слязкин. — Но прежде, чем ты ответишь, позволь тебя поцеловать.
Они поцеловались, причем Пржеховский, обнимая друга, почувствовал непонятный для него запах райского яблока. Старый жуир поправляя золотое пенсне, ответил:
— Я бросаю камни.
— Ты бросаешь камни — чудесно! — восторженно согласился Михаил Иосифович, ничего не поняв и предполагая, что это какая-то аллегория.
— Я бросаю камни в реку, — продолжал поляк. — Мне сдан подряд очистить реку от камней. Я вынимаю их в одном месте и бросаю в другое — те же камни.
— Те же камни! А! — крякнул приват-доцент.
— И так я работаю восемнадцать лет. Все камушки чисто-начисто вымыты.
— Удивительно! — восторгался Слязкин. — Я никогда ничего подобного не слышал. Одни и те же камни!
— Не привозить же мне новые. Они то выше, то ниже течения, а реку надо чистить.
— И выгодно? — прищурившись спросил Михаил Иосифович.
— О, очень! — ответил улыбаясь поляк. — Очень — если бы не было на свете женщин. Сейчас я ищу компаньона, чтобы продолжать дело.
— А много нужно? — осведомился, крайне заинтересовываясь, Слязкин.
— Нет. Тысяч десять — двенадцать. Золотое дно.
— Каменное! — поправил ухмыляясь Слязкин и умиленно продолжал:
— Может быть… может быть, осенью я дам тебе более положительный ответ. Потому что осенью я должен получить крупную сумму денег. По этому поводу я специально поехал в Вену к знаменитому юристу К. Ты просто меня спасаешь. Какие удивительный встречи бывают на свете! Меня словно тянуло сюда.
— По рукам, пане? — сказал старый жуир и протянул через стол свою уже поблекшую, насквозь грешную руку…
Свистели меланхолические флейты, томно звала виолончель, изнывали мужской страстью скрипки. Потом музыка замолкла.
Над черными горами стояли, словно отчеканенные, резкие крупные звезды. Все улеглись, и благостный торжественный покой все шире и глубже шел по вселенной как первое предчувствие и веяние мощной, величественной жизни, которую невозможно вообразить…
XXXII
Слязкин не доехал до Палестины, застряв в Швейцарии. Так, впрочем, путешествовал он в Святую землю уже не первый год.
Больной возвращался он осенью в Россию и, проезжая среди холодных голых полей, которые бил дождь и ветер, уныло глядел на них равнодушным взглядом. Но это были «заграничные», «чужие» поля, и он не жалел их.
Ночью на русской границе он сказал жандарму.
— Вот я опять в вашей чудесной стране. Положительно, сердце срастается с ее лесами. Нельзя ли носильщика, дорогой мой?
Жандарм посоветовал ему не выходить из вагона, пока не отберут паспорта. Носильщик же придет.
Опять близилась зима, опять умирало солнце, и опять огромный город принимался за прерванную летом работу и мысль.
Квартира, в которой Слязкин провел прошлую зиму, была сдана, и Михаил Иосифович временно поселился в пансионе на кулинарных курсах у своей «жены», предполагаемый развод с которой когда-то сулил ему новую жизнь. Время, когда Слязкин делал холодные обливания, воображая себя демократом, давно прошло. Больной, похудевший, небритый, с пробившейся сединой в висках бродил он по комнатам, тосковал и прислушивался не позвонит ли кто.
На третий день явился маленький Нехорошев. Он готовился подробно рассказывать о ходе судебного процесса, который от имени Слязкина вел против Щетинина. Но Михаил Иосифович перебил его, не дослушав:
— Дорогой мой, положительно я счастлив, что могу вас обнять. Я видел там мыслеблудов, торговцев живою кровью и тунеядцев духа. Меня никто не понимал, а меньше всего женщины. Потому что все женщины незримо состоят в свите Вельзевула. Спасибо вам за ваши открытки с видами: они были для меня отрадой среди человеческой пустыни. Что за чудесные виды!
Нехорошев удивился, что Слязкин приходит в восторг от тех самых унылых видов станции Костюшкино, в окрестностях которой он провел скучнейшее лето. Чтобы не поставить хозяина в неловкое положение, он поспешил переменить тему.
— Вы были в Палестине? Расскажите.
Михаил Иосифович ясно поглядел на него.
— Палестина? — повторил он, в молчаливом экстазе затряс головой и стукнул ногами. — Па-ле-сти-на! Для меня дорог каждый камень, каждая песчинка — это святыня! Но я чувствую, дорогой мой, что еще недостаточно подготовлен к ней. Это придет в свое время. Все еще впереди, — обнадежил он гостя, преодолевая волнение.
— У меня неожиданная радость! — продолжал он и пискнул от смеха словно передразнивал какую-то птицу. — Представьте себе! Представьте только себе, — он удивленно развел тощими руками и заговорщичьи понизил голос. — Я выдаю свою жену замуж.
— Впервые приходится слышать такую фразу из уст живого человека, — ответил Нехорошев, засмеявшись и мысленно сочиняя новый анекдот из жизни Слязкина.
— Это просто удивительно! А! — крякнул приват-доцент. — Жених превосходный скромный человек; он ветеринар и, без сомнения, даст ей счастье. Они окружили меня самым бескорыстным уходом. (Нехорошев улыбаясь мысленно выделил слово «бескорыстный»). Положительно я чувствую себя у них как в родной семье. Они здесь за стеной, — указал он пальцем, который уже успел вымазать чернилами. — Чудесный человек! Мы как-то сразу с ним подружились.
Нехорошев опять ловко переменил тему, спросив:
— Будете вечером у Кирилла Гаврииловича? Сегодня четверг — первый раз по возобновлении.
Приват-доцент закрыл глаза, словно собирался петь, и сделал жалостливое лицо:
— Душа истосковалась по живому слову, по друзьям и дружеским беседам. Но я болен, я с трудом двигаюсь, посмотрите на меня! — распахнув старенький, мешком сидящий сюртучок, он скользнул глазами по своей отощавшей фигуре. — Кончик носа Яшевского мне дороже Вены, помноженной на Интерлакен. Ни один из образованных людей заграницей не слышал о нашем Яшевском и — и — ммэ… — уверяю вас, никогда и не услышит. Это пустой звук. Он пребывает в ослеплении. Пожалуйста, скажите ему это. Я не умру спокойно, пока не скажу ему. Но я слаб и сижу здесь брошенный, среди серых человечков… Lausmenschen, взбивающих свою двуспальную перину…
Он готов был заплакать бессильными злыми слезами и неверными шагами быстро отошел от гостя. Тот поспешил скрыться, так и не рассказав Слязкину в каком положении находится иск в пятнадцать тысяч рублей.