Осип Дымов – Томление духа (страница 38)

— Что со мной сделали! — горестно подумал он и вздрогнул. В последний раз, как бы оглядываясь, пришла мысль:

— Уйти, отказаться от всего. Спрятаться на окраине, в маленькой комнате, жениться на бывшей проститутке…

— Довольно меня топтать! — возмутился он. — Кто-нибудь из нас четырех должен быть жестоким. Тогда уничтожится ложь.

— Пусть случится!

И вышел из засады.

Он подходил к Сергею и знал, что каждый шаг приближает его к непоправимому.

— Пусть случится, — повторил он суровым сердцем.

— Сергей, — сказал он. — Теперь я знаю.

Сергей посмотрел на него; его глаза были печальны и спокойны. Он мало удивился.

— Нил, — прошептал он полувопросительно.

Они стояли друг против друга, и один из них приносил другому смерть.

— Я белый козлик, — прошептал Сергей.

Вдруг Нил почувствовал, что не в силах смотреть брату в глаза; как будто Сергей вырос и отошел куда-то, а он, Нил, стоит внизу и изо всех сил цепляется за что-то непрочное, хрупкое и, вероятно смешное.

— Сергей, — крикнул он в отчаянии и схватил его за руки. — Сергей не надо!

Брат тихо высвободился, и Нил увидел слезы на его глазах.

— Прошу тебя… Я погибаю… — бормотал Нил.

Сергей медленно взглянул на него.

— Все сказано, — произнес он. — Не надо ничего бояться. Не ходи за мной, пожалуйста.

Сергей споткнувшись медленно пошел по улице. Опять сердце Нила сделалось каменным, припадок прошел, и он стыдился его.

Долго бродил Нил по спящим улицам, и мирные звезды, глядя из вечности следили за ним.

— Пусть случится, — сказал Нил.

— Я белый козлик, — ответил брат.

Нил вспомнил их детскую игру; он был жрецом с ножом в руке; Сергей в простыне изображал белого жертвенного козлика.

— Ты отнял у меня белый свет и свободу. Возьми и мою жизнь тоже, — говорил десятилетний Сергей и клал свою голову на табурет. Нил заносил нож, но в это время появлялся курьер короля и останавливал казнь.

Но теперь не будет курьера, и никто не остановит казни.

Изредка попадались навстречу люди. Это были странные черные фигуры, которые не показывались днем… Что гнало их ночью по пустым улицам? Бесприютность? Бессонница? Хмель? Прошел высокий человек; его черная борода сливалась с темнотой ночи, он глядел перед собою и вполголоса говорил:

— Не надо мне… И слушать не буду…

Он не был пьян. От его мрачного лица и невнятного голоса веяло суровым благородством простолюдина.

На главной улице давно погасли лиловые электрические фонари; громады домов стояли, окутанные полумраком. Опять почувствовалось, что предметы сделались воздушными; они пронизаны чем-то, и все течет куда-то… Но теперь воздушность видимого мира была горестная, неизбывно-печальная; мир не был плотен и мертвеннопокоен, как неделю назад, а дрожал внутренним ритмом и тяжко, медленно дышал.

Смертельная усталость овладевала Нилом; он с трудом передвигал ноги. Чем ближе подходил к дому, в котором жил Сергей, тем большая тревога овладевала им. Он не мог сказать, что его беспокоит, но предчувствие неминуемого несчастия томило сердце. Вот ворота… Сонный дворник нехотя впустил его.

Когда он вошел в комнату, Сергей лежал одетый на кровати, лицом к стене и спал; Нил с трудом уловил его ровное дыхание.

— Не спит, — подумал Субботин.

Белые шторы были спущены, и большими туманными пятнами намечались окна. Нил не зажигал огня, уверенно двигаясь среди знакомых предметов. Он закрывал глаза и представлялось, что перестал жить, растворился, ушел куда-то. Но в углу на кровати было что-то огромное, громоздкое, и не исчезало, как все окружающее. Он соображал, что это Сергей… Медленно засыпал Нил. Громоздкое и тяжелое в углу мешало сознанию раствориться в невидимом…

На мгновение все забылось. И приснилась ровная росистая дорога в июньское утро. Небо так прекрасно, так сине и безоблачно, как никогда. Блаженное счастье овладевает сердцем. Оно расширяется, занимает всю грудь, все тело, и Нил думает: «Полечу». И плавно летит. «Поднимусь выше», и поднимается. Он летит вдоль дороги над росистым лугом и задевает за кусты; летит без всякого усилия, одним легким напряжением воли. Но чувствует: что-то мешает блаженному полету, в тревоге бьется сердце.

— Нил — зовет издали голос. — Нил!

Он полупросыпается; на мгновение видит большие белесоватые окна, затянутые полотняными шторами, удивляется, что так быстро посветлело, и говорит себе: «Не проснусь». Кто-то наклонился над ним, заглядывает в лицо, просит и нежно дотрагивается до одеяла. Нил знает: опять то громоздкое и тяжелое мешает всей его жизни. Пусть оно уйдет, умолкнет на веки…

— Нил, — опять с болью позвал Сергей.

Сонная усталость, как дурман, сковывает все тело, и он не может проснуться. Знает, что проснуться необходимо, что упускает что-то, чего никогда не наверстает, но продолжает лежать, полумертвый, оцепенелый с закрытыми глазами.

— Нил, — в третий раз в тоске зовет Сергей, ждет и не отходит.

— Он знает, что не сплю, — мучительно стыдясь думает Нил, но не двигает ни одним мускулом. — Я, действительно, не сплю. Не могу только проснуться.

Вдруг он чувствует, что Сергей наклонился над ним, и в ужасе и умилении ощущает Нил на лбу, у самых волос его губы. Далее он не видит, но угадывает, что Сергей подходит к столу и выдвигает ящик… Потом все исчезло; медленно и плавно потекло все куда-то, и уж ничто не мешало; тяжелая, громоздкая масса в углу сделалась необыкновенно легкой, как сон, как блаженный полет над росистым лугом в воздушном счастливом небе. Настал ровный покой небытия.

Нил спал до утра. Ему показалось, что громко стукнули в дверь; он вскочил. Никто, не стучал. Был день, солнце, весна. Сергей лежал одетый на кровати с черным обожженным ртом, с полураскрытыми в страдании глазами, которые из-под мертвых ресниц неотступно следили за братом. По-видимому, Сергей отравился несколько часов назад, когда наклонялся над спящим братом, целовал в лоб и тоскуя прощался с ним.

Мирно и светло было в комнате. Весеннее солнце глядело в окна; стекла были тусклые, запылённые, постаревшие за зиму… В глубокой сосредоточенности глядел Нил на мертвого брата. В эти мгновения он знал, что напрасно убил его — смерть Сергея не принесет ему пользы — и поэтому не чувствовал никакой вины. Сергей уже не был его братом, а только частицей духа, внешне угасшего и успокоившегося. Это он, Нил, помог ему подняться и достигнуть высоты, где жизнь становится лишней и ненужной, как зимняя одежда весною. Не было горя: одна большая ровная печаль связывала его со всей вселенной.

Но скоро Нил забыл эти мысли. Обычный поверхностный страх перед смертью, разделяемый всеми, заразил его, потянул в другую сторону и не дал пойти по тому пути, на который его толкал, подставляя грудь, бедный Сергей. Поэтому много ложного, мелкого и трусливого совершил еще Нил Субботин, а то, что им было сделано раньше, потускнело и забылось, как листы невнимательно прочитанной книги.

Только непонятая смерть страшна.

Он принялся искать письмо или записку, оставленную самоубийцей. Теперь, когда он забыл свои первые чистые мысли и внутренне отошел от убитого, перестав его понимать, сделалось страшно тех слов, который Сергей мог ему написать. Вероятно, это слова прощания, может быть, упреки. Каковы бы ни были эти строки, их нельзя будет забыть, они навеки врежутся в душу… Нил искал, тайно желая не найти и волнуясь горькой обидой при мысли, что письма нет.

Но Сергей пощадил брата и ничего не написал ему. И этого не понял Нил, и мелкий тупой упрек направил он его памяти.

Мертвец был один, совершенно один во всей вселенной, в безднах всех вселенных… Его высокий лоб был холоден и светел, черный рот обожжен ядом, и мертвые зрачки из-под полуприкрытых ресниц бесстрастно следили за тем, как рядом скупо и неосмысленно плакал живой человек.

XXVII

Нилу помогали в хлопотах друзья и дальние родственники, которые появляются каждый раз, когда в семье кто-нибудь умирает, и затем исчезают, прячась в часовые магазины, фотографии и в маленькие квартирки из трех комнат — до новых похорон… По распоряжению властей тело было отправлено в больницу для вскрытия.

Прошел длинный дикий день, нарушивший все привычки, наполненный суетой, горем, мелочами и обрывками недодуманных величавых мыслей. В середине его, вверху стояло сверкавшее золотом солнце, на которое не глядел, но которое непрерывно чувствовалось. Надолго запомнился этот голубой дикий день с солнцем во лбу и тяжким трупом в ногах.

Ночь наступала, медленно преодолевая синий сумрак, озером разлившийся по земле. Сон явился сразу, как безбольный оглушающий удар.

Наступил второй день. Опять вверху топленным золотом горело солнце, шла по снегу незрелая синяя весна. Бесшумным громом дрогнул голубой воздух. Приближалась Безумная Дева Жизни. Она приходила с веселым лицом, ничего не скрывала и говорила: «А к лету я забеременею. Осенью же умру, старая и сморщенная. Но наслаждайтесь мною. Вот я!»

Дева Жизни! Дева Жизни! Твой танец широк и волен, а гроб узок и тесен. Твой смех пленителен и ясен, а слезы скупы и холодны. Из твоих обещаний, обильных, как листья на деревьях, не сбудется и ничтожнейшая доля, а твои апрельские слова валятся, подточенный собственной ложью, в грязь и холодную землю вместе с отцветшими мертвыми листьями — о, Безумная Дева Жизни!