Осип Дымов – Томление духа (страница 37)
Щетинин опустился, ошеломленный ударом и болью.
— Зачем… меня бьете? — пробормотал он, и кровь из носа потекла по лицу и закапала на мундир. — Не надо бить… Телеграфировать брату… матери…
От удара у него окончательно спутались мысли. Он перестал сознавать окружающее, сделался тихим и покорным. И только инстинктивно страшился облокотиться о правую ручку кресла, где сидела крохотная омерзительная женщина и дразнила голыми ногами.
Через два дня Надежда Михайловна Семиреченская посетила Щетинина в психиатрической больнице. Он был в халате, небрит и под глазом виднелся большой кровоподтек. Ее недавний друг сидел на койке и раскачиваясь и напевал про себя грустную песню. Актриса прислушалась и уловила:
Надежда Михайловна зарыдала, приложив платок к глазам, и тихо позвала:
— Саша.
Больной не узнал ее. Он рассеянно взглянул на доктора, потом на нее и произнес:
— Мама… Не надо бить.
И продолжал раскачиваться. Актриса поспешно вышла и побежала по длинному коридору, так быстро, что врач едва поспевал за нею… В приемной Надежде Михайловне сделалось дурно, и ожидавший ее молодой инженер, бережно сняв ее огромную шляпу с желтым пером, принялся обрызгивать актрису водою…
XXVI
Была ночь, когда Субботин возвращался после своего неудачного визита к Щетинину. В темном предвесеннем небе горели мирные звезды, и все, что происходило под ними, приобретало особый смысл неслучайного. Нельзя было говорить себе: «То пройдет, а это забудется». Ничто не проходило бесследно, ничто не забывалось, а, раз случившись, закреплялось во времени и пригвождалось к миру. Оттого все было строго, серьезно и лишено каких бы то ни было страстей. В молчании протекали события, рождаясь, как дрожжи, одно из другого. Страданий никто не взвешивал и не сосчитывал и не вознаграждал за них ничем; от этой мысли высокая радость лишенная веселья, и нечванная гордость вселялись в сердце.
— Помилуй раба Твоего Александра, — бормотал Нил Субботин.
Образ офицера теперь был так ясен, как будто он знал его с детства. Жизнь Щетинина приобретала трогательнейшие формы мученичества. Хотелось рассказывать о нем вдумчивым людям. В странное и светлое отдаление ушло его существование.
— Помилуй раба Александра, — повторял Нил.
Ему хотелось одеть страдание Щетинина торжественными и величавыми словами. О себе самом, о Веселовской, о проститутке Жене и всех, кого он знал, хотелось говорить и помнить в торжественных словах. Девушка с черными, далеко расставленными, не глядящими по сторонам глазами встала в памяти. Он понял, что она отдана в темную власть страдания. Пришло в голову, что она скоро умрет. Тогда он должен уйти от Жени и быть один… Почему — он не мог бы объяснить.
Впоследствии он не мог вспомнить, когда именно свернул с улицы и пошел вдоль набережной, т. е., в сторону противоположную. Он двигался бессознательно и очнулся только тогда, когда при свете ночного фонаря прочел название улицы, которое много раз надписывал на конвертах; это название, безразличное для других было ему мило, как стыдливая ласка. Здесь жила Колымова. Он вспомнил свою комнату в доме обойщика, позднюю лампу на шатающемся столе и увидел самого себя, сидящего над недоконченным письмом. Сделалось жаль себя, точно постороннего.
— Пятый дом слева, — сказал он себе и повернул в короткую пустынную улицу.
В это мгновение он увидел человека, который, подняв голову, смотрел вверх. Человек не замечал его. Нил сделал несколько шагов и убедился, что человек стоит как раз против того окна в третьем этаже, к которому он сам стремился. Субботин очень удивился, задержал шаг и узнал Сергея. Нил не мог понять, что это значит; блеснула мысль, которая остро ударила его. Он затаил дыхание, смотрел и думал… Одно за другим освещались миновавшие события, становились ясными многие слова, и невыносимая тяжесть овладевала сердцем. В первое мгновение все показалось похожим на предательство, на измену исподтишка. Чтобы избавиться от него они вытолкали его взвалили ему на плечи тяжелые камни…
— Что же это? — сказал он, еще не овладевая собою.
Сергей подвинулся, и скудный свет упал на его лицо. Оно было печально, к усталые глаза без жизни и страсти глядели вверх. Нил вспомнил как Сергей лежал на полу возле кровати и рыдал. Нет, здесь нет предательства; Сергей так же несчастен, как и он…
Субботин стоял, спрятавшись за выступ стены и ощущая холодное железо водосточной трубы, о которую оперся рукою. Глаз привык к темноте. Величавая пустынность и тишина, какая бывает на улицах больших городов в ночные часы, томили сердце. Одинокая фигура стояла под освещенным окном и чего-то печально ждала.
— Уйди — сказал себе Нил. Но медлил. Он видел, что Сергей два раза оглянулся, точно в смутной тревоге…
Совершенно отчетливо, словно прочел это на пергаментном свитке судьбы — понял Субботин, что если окликнет Сергея, произойдет нечто страшное. То, что Сергей говорил о великодушном молчании, было мольбой о пощаде. Брат не был виноват ни в чем — иначе не просил бы пощадить его. Но слова о добровольном кресте были вызваны темной уверенностью в том, что Нил не пощадит его… Всю скромную, благородную душу Сергея видел он и понял, что брат намеренно делает его своим судьей и, быть может, палачом.
— Я ждал тебя, — сказал утром Сергей
Ждал, как мстителя, как великодушного друга, как судью и как мрачную смерть. Был может, этим проверял его? Ожидал слова правды и всепрощения? Становился под нож и говорил: «Моя вина в том, что я любил так же, как и ты; что невольно очутился с тобой рядом; что страдал, как и ты. Простишь ли?..» И еще молча говорил Сергей: «Не могу дольше жить. Не хочу. Но не имею сил призвать смерть. Убей меня».
Теперь все раскрылось. «Все становится ясным через некоторое время. Я только не знаю как». Нил припомнил: мысль о том, что Сергей знает и встречается с Колымовой, приходила и раньше. Но он отгонял ее, чего-то страшась. Разве не о том же говорил утром Сергей, когда трижды настойчиво произнес «да»?.. Быть может, Сергей притворяется, что не видит его, а на самом деле следит что сделает Нил.
— Останься со мною, — просил Сергей. — Не уходи в эту ночь.
Жалость, злоба, любовь и жестокость овладели Нилом. Его чувство к Колымовой обострилось новой мучительной драмой. Между ними неожиданно очутился Сергей. «Убей меня, — требовал Сергей, — тогда получишь ее». Он уступает ее. Но разве она принадлежит ему?
Зачем Сергей ставит его в положение судьи? Почему дает ему в руки нож? Он хочет уйти с дороги, ищет смерти, но зачем кладет свою судьбу в его руки?
Быть может, за освещенным окном никого и нет? Ведь она ушла к Яшевскому, ушла от них обоих. А они оба стоят ночью, на улице, друг перед другом и из-за тени, из-за исчезнувшего призрака борются насмерть.
Да, дело идет о смерти — смерти одного из них. Сергей опять оглянулся. Верно, думает: «Чего же ты медлишь?» Это Сергей мысленно позвал его сюда. Здесь все должно решиться.
Субботин вспомнил, о чем в бреду говорил Щетинин. В его утверждении о первой женщине, которую видишь ребенком, чудились проблески истины. Но раз так, то что же удивительного, если два брата полюбили одну и ту же? Это бывает чаще, чем думают. Это естественно. Естественно также, что она могла полюбить обоих… или не разобраться в том, кто настоящий…
Он вздрогнул, словно завеса разорвалась перед ним. «Она любит меня! — сказал он себе. — Она любит!» — повторил он с той дикой уверенностью, которая является у людей: в минуты высшего напряжения их мысли. Не надо было никаких доказательств, потому что эта мысль была похожа на веру, которая рождается сама собою, исходя из глубочайших недр сознания. Но память подсказала мелочи, незамеченные случаи, дрожание руки, непонятое слово. «Она знала Сергея уже тогда, когда я был у нее», — догадался Нил. Вдруг вспомнил как в ее комнате говорил о любви; припомнил ее непонятное упрямство, которое усиливалось каждый раз, когда он произносил имя брата…
Да, это несомненно! А он, как нарочно, звал ее к Сергею, хотел, чтобы они встретились. Что за удивительная девушка! Не желая становиться между двумя братьями, она ушла от обоих, ушла молча, не объясняя, как умеют уходить только великие духом. Удивительная девушка!
Она не может разобраться в себе, и ему необходимо прийти ей на помощь. Один из двух должен исчезнуть. Сергей тоже понял это. Потому и завлек его сюда, в пустынную улицу на страшный поединок. Один из них должен устранить себя. Сергей делает это не для себя и не для брата, а делает для нее. Ему жаль ее. Пусть она будет счастлива с другим, — вероятно, решил Сергей. Но ясно: если бы она не знала Нила, то ушла бы к Сергею.
— И все же она любит меня! — запело в нем. — Меня! Потому что мне лгала высокой ложью и меня обманывала! Сергей все знал, один я был в неизвестности. От меня ждала, что не поверю ее великодушной лжи, требовала, чтобы я разгадал ее стыдливое молчание, освободил ее и увел. Она ушла, она скрылась, но ждала, что ее отыщут. Дивная девушка, чудесная! Как она мучила себя!
Нил чувствовал холод водосточной трубы, о которую опиралась его рука. Всего несколько минут стоял он, спрятавшись, но вся жизнь его преобразилась. Все было ложь, — сказал он себе. — Она любит меня.