Осип Дымов – Томление духа (страница 12)

Он принялся ходить по комнате. На стенах висели картины, изображающие озеро и охотника, встретившего в лесу велосипедистку. У окна стоял дорогой письменный стол, но в чернильнице не было ни капли чернил. Субботин выдвинул ящики один за другим, все были пусты; ни лоскутка бумаги, ни старого конверта. На хрупкой черной этажерке не было ни одной книги, полки были покрыты пылью. Пустые ящики поразили его больше всего.

Они так ярко говорили о ее жизни, которая ни с чем не связана и никого не могла заинтересовать. Опять болезненно защемило сердце.

— Тебе пишут? — спросил он.

Она не поняла.

— Пишут ли тебе письма? — повторил Нил.

— Нет, кто же? — равнодушно возразила она. — Иногда один полковник. Пожалуйста, застегни мне сзади.

Субботин путаясь застегивал крючки, видел худые лопатки и длинную худую, почти детскую шею.

— Что же он пишет?

— Он редко пишет, — нехотя отозвалась Женя.

Никаких фотографий, столь обычных в комнате каждой девушки, не было. Все предметы были голы, одиноки, не связаны между собою. Ни на минуту нельзя было забыть про огромную низкую кровать белого клена, которая нагло лезла в глаза.

— Хочешь мою карточку? — спросил он.

— Да, милый. Теперь пойдем куда-нибудь?

— Я тебе подарю. И также портрет одной девушки.

— Эта та, которую ты любишь?

— Я больше не люблю ее.

Она быстро подняла глаза и посмотрела на него совершенно так, как делала Колымова.

— Правда?

Перед ним стояло совершенно другое существо.

— Правда, что ты ее не любишь?

Она опустилась на колени, чтобы лучше видеть его лицо. Длинные худые ноги в лакированных туфлях на гнутых каблучках далеко высунулись из-под подола серого платья.

Он почувствовал себя преображенным со светлым сердцем. Его юношеское горе, боль отвергнутой любви, раненное самолюбие заменились чувством огромной жалости и сострадания к ней.

— Эта злая гордая девушка, — сказал он, — сама не знает чего хочет. В сущности, она даже некрасива.

Нил протянул к ней руку.

— Ты будешь мне сестрой. Хочешь? К тебе приходят и уходят, но я не уйду. Ты добрая, чистая. Будем вместе? Хочешь?

Женя не поднимала головы; он поцеловал ее. Она ответила деловым и спокойным поцелуем. Ему показалось, что она чем-то разочарована.

— Конечно, хочу, — сказала она и поцеловала его руку. — Как ты желаешь: остаться нам здесь или уйти?

Она была уже прежняя, шепелявая, накрашенная, с фальшивыми локонами; она надевала перед зеркалом шляпу.

— Эта очень дорогая шляпа, — пояснила Женя. — Мне дали ее в долг, на выплату.

— И платье?

— Платье тоже. Хочешь, пойдем в одно местечко, будет весело.

— Куда? — безучастно спросил Нил. Женя по-прежнему была ласкова и мила, но словно ушла от него.

Она живо сказала:

— Сегодня открывается новый ресторан «Олимпия». Будет много народу.

— Тебе-то что?

— Ну, весело… Мы не должны пить вина, — успокоительно прибавила она. — Можно и пиво. Будет музыка. Впрочем, как хочешь.

Субботину казалось, что, если уйти из этой комнаты, где стоит широкая кровать белого клена и где пусты все ящики, то можно будет говорить о другом, многое выяснится, сделается легче и свободнее.

— Пойдем, — сказал он. — Тебе нужны деньги? Возьми.

Она опять поцеловала его в рот своими крашенными губами и была вчерашняя, непохожая на ту незнакомую девушку с маленькой головкой и костлявыми руками, которую он увидел, войдя в комнату.

— Прости, — сказала она сконфуженно. — Я не предложила тебе папиросы. Но, признаться, я не люблю, когда курят в моей комнате. Ведь с тобою я не должна стесняться.

Они вышли. В передней Женя дружественно улыбнулась горничной, как подруге, которая посвящена в какую-то ее девичью тайну. От этой улыбки у Субботина опять болезненно зашевелилось сердце.

IX

Так началась для Субботина та жизнь, которая привела его в иной, до сего незнакомый и им презираемый мир, сломила и очистила его сердце и надолго наполнила душу любовью и глубоким состраданием ко всему, что живет. И потом, когда многое неожиданно было прервано, а другое незаметно угасло, — уже не было возможности освободиться от потрясения, которое пронзило светом душу и наложило глубокий отпечаток на все дальнейшие переживания.

Приторно-сладкий запах пудры и помады, которую, как ему вообразилось, употребляют только проститутки, преследовал его и будил темное чувство гадливости и непреоборимого презрения. Минутами представлялось, что он выпачкался в чем-то липком, грязном; это было очень мучительно. Но опять налетала волна огромной нежности, когда он всем отдавал свое сердце, думал с любовью об извозчиках, дремавших на козлах, о бродягах, отправляемых ранним утром в полицейскую часть, о городовом, стоящем на перекрестке улиц и обдуваемом холодным ветром. Тогда не замечал он приторного запаха, его мозг светлел, и грусть горячей волной била из сердца.

— Благодарю судьбу, что встретил тебя, Женя. Погоди, я все устрою, твоя жизнь изменится.

Они сидели в недорогом ресторане за столиком, покрытом несвежей скатертью.

— Грех дурно говорить про родителей, — шепелявя начала Женя, — но сколько раз просила я: мама, отдай меня в магазин шляп. Я была бы хорошей модисткой, люблю убирать шляпы.

— А теперь уж поздно? — грустно спросил Нил.

— Куда я теперь пойду? Деньги нужны.

— Деньги будут. У меня есть знакомый офицер: Щетинин. Если ему рассказать, как они необходимы, то он даст, я уверен. Он богатый, хороший человек. Только надо подождать. Ладно?

— Ты добрый, Нил. Почему та девушка не любит тебя?

— Не нужно о ней говорить, — мягко попросил Субботин.

— Если она узнает, что ты со мной, то никогда не простит тебе.

— Она знает, — помолчав ответил он. — Я ей писал.

В первый раз он увидел, что мягкое лицо Жени приняло тупое, злое выражение.

— Что писал? Зачем?

— Она тебя полюбит.

— Не надо было писать, — упрямо оборвала девушка.

Временами в нем просыпался прежний ограниченный человек, пропитанный логикой и всей суетой трусливой жизни. Он со страхом оглядывался и соображал мелким умом практического человека:

— Зачем я с нею? Разумно ли губить себя из-за полуобразованной, никому ненужной проститутки? Я был бы полезнее в другом месте. И, наконец, разве это решение вопроса?

Доверчивость девушки, искренно, без фраз и порывов страсти, привязавшейся к нему, обременяла, как тяжесть, привешенная к ногам. Со злым чувством вспоминал он белье, которое так часто отдавалось в стирку, шляпу, платье и фальшивые волосы, взятые на выплату.

Но опять слышал ее голос, видел милые, сестрины глаза, юные и свежие, как черешни; ему делалось стыдно: он молча сжимал и гладил ее руку, как бы прося прощения.

Приходила и другая мысль:

— Завтра или послезавтра она пойдет с кем-нибудь. Я только мешаю ей.

Он боялся и в то же время втайне желал, чтобы это случилось. Вероятно, поэтому он медлил пойти к Щетинину за деньгами. Может быть, хотелось испытать последнюю степень жалости, проверить себя последним испытанием?.. Или желал вызвать в себе такое отвращение и ненависть, которые излечили бы от нежданного увлечения и освободили от мучительной тяжести? Он опять будет прежним, вернется в мир комфорта, чистых девушек, дружественно улыбающихся мужчин, в атмосферу всеми признанного и установленного порядка. А может быть, боролась душа с последним препятствием, с чванливым самолюбием мужчины? И желал преодолеть и пережить все до конца, чтобы были сказаны все слова и пройдены все пути?..

Однажды в ясное свежее утро они гуляли. Снег давно улегся плотной массой и уж не казался чуждым и необычным. Стояла бодрая тесная зима.