Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 75)

Роберт сунул пистолет в карман, шагнул к стене и, не отрывая взгляда от мертвой Гейл, выключил радио. Придавил ногой клавишу пылесоса.

Наступила полная тишина, и в этом внезапном безмолвии ему почудился какой-то звук. Роберт зажмурился и крепко сжал мраморную плиту разделочного стола. Неужели опять придется стрелять?..

Нет. Показалось. Выждал еще с минуту, заставил себя не оборачиваться. Гробовая тишина.

Выдвинул стул, сел и сделал несколько глубоких вдохов. Надо успокоиться и подумать. Взгляд упал на мойку – там стояла бутылка с моющим средством. С розовой этикеткой. Гейл всегда покупала именно такое – этот знакомый запах он почувствовал, как только открыл входную дверь.

Посмотрел на настенные часы, стилизованные под старинные вокзальные, – почти двенадцать. Если ехать сейчас, угодишь как раз на время ланча.

Ветер, очевидно, усилился – крона яблони закачалась, и скрывавшееся за ней солнце ударило прямо в глаза.

Сорок минут езды… значит, полчаса у него в запасе.

Роберт встал, открыл холодильник, достал сыр, пакетики с пастрами и пармской ветчиной и два ломтя нарезанного дрожжевого хлеба. Намазал горчицей, положил пастрами, ветчину, ломоть сыра, накрыл вторым. Подумал, вернулся к холодильнику и вынул из овощного ящика помидор.

Откусил и зажмурился от удовольствия. В этой тюремной больнице почти не бывает свежих овощей. А прошутто чудесный, прямо из Италии, Гейл всегда покупала эту удивительную, с драгоценным глянцем вяленую ветчину в одной и той же итальянской лавочке.

Роберт поел, отнес тарелку в раковину. Надо бы что-то написать. Выглядит глуповато и театрально, но почему-то ему казалось, что так будет правильно.

Нашел лист бумаги и поставил дату.

В последнее время я жил в маскарадном костюме собственного тела. Мне кажется, мое сознание принадлежит кому-то еще.

Написал еще несколько строк, аккуратно сложил бумагу и положил на стол, рядом с утренней газетой и очками для чтения, – возможно, Гейл успела прочитать утренние новости. Зажмурился, пробормотал “да, да” и встряхнул головой.

Пора. В прихожей снял с крючка ключ, вышел и запер за собой дверь. Сел в машину, переложил пистолет в перчаточный ящик и завел мотор.

Уже сворачивая на перекрестке, заметил в зеркале голубую мигалку. Полицейская машина остановилась возле их крыльца. Он прибавил скорость и включил радио. После прогноза погоды зазвучала музыка. Роберт мгновенно узнал любимое ми-бемоль мажорное трио Шуберта, снял правую руку с руля, начал дирижировать и понемногу успокоился.

Вспомнил про “меркурий”, который он отвез в летний дом. Там он и останется доживать свой век.

Что он сделал? Что это – эгоизм? Но есть же границы… Человек подставляет другую щеку и превращается в раба. Кто это сказал? Томас Пейн? Прости врага своего… Не так-то легко вообразить себе такую святость за пределами обложки Евангелия. Не бывает абстрактной любви, любят всегда за что-то.

Надо было ехать через тоннель Масс-Пайк, подумал он с раздражением. При таком движении можно и не успеть.

Вспомнил про полицейских. Наверняка приехали к нему, на то есть все основания. А вот вламываться в запертый дом у них ни права, ни основания нет.

Пока нет.

* * *

Беньямину приходилось все время щуриться – не так-то просто разобрать мелкий, витиеватый, даже затейливый почерк Роберта Маклеллана в старом, переплетенном в красную кожу блокноте. Наверняка прислала жена. Роберт вообще получал посылки чаще других. Шоколад, носки. Свежие газеты. Но он не особенно радовался, относился к этим посылочкам равнодушно.

Когда меня не станет, кто будет рядом? Совершенно одна. Ей будет незачем жить. Беньямин вспомнил не только сказанное, но и тоскливую интонацию, с которой Роберт это произнес.

В последнее время Роберт пребывал в мрачном настроении. А теперь бесследно исчез.

На некоторых страницах почерк совершенно неразборчив. Здесь обитают львы. Странная запись. Какие львы?

Дальше множество цитат, выписанных откуда-то – что-то из книг, но большинство, похоже, из головы, после того разговора Беньямин не сомневался в незаурядной памяти пациента. Этот старик помнил все, что когда-то прочитал, потом все забыл, а потом опять вспомнил… Такое полное, даже избыточное возвращение памяти само по себе загадочно. Пару недель назад Беньямин наткнулся на одну из множества статей, посвященных некоему “Пациенту Г. М.”, Генри Молисону, – один из самых известных случаев расстройства памяти. Больной страдал эпилепсией, и в пятидесятые годы была сделана попытка вылечить болезнь хирургически, путем удаления так называемого гиппокампуса – части мозга, по форме напоминающей морского конька. В то время роль гиппокампуса была неизвестна, эта часть мозга считалась рудиментарной и не несущей никаких функций. Эпилептические припадки и в самом деле прекратились, но больной после операции потерял способность что-то запоминать. При этом он в мельчайших деталях мог восстановить события своей жизни до операции, но после вмешательства – как отрезало. Не мог вспомнить ничего из случившегося полчаса назад.

Эта статья навела на мысли о Роберте Маклеллане. Почти полностью уничтоженная альцгеймером, но вновь вернувшаяся память. Длинные, безупречно точные цитаты из книг, к которым он не возвращался долгие годы. Все выглядело так, будто болезнь побеждена, но Беньямина не покидало необъяснимое чувство: память вернулась, интеллект вернулся, однако все же чего-то не хватает. Чего-то, чему он не мог подобрать определения.

Присутствие? Вернее, его отсутствие. Отсутствие присутствия. Роберт оценивал произошедшее точно и даже глубоко, но как бы со стороны, с позиций высшего судьи.

Беньямин перевернул страницу.

Чапараль, Даллас, тетушка Ирен, мучительная смерть святого Иоанна, Кэрол, флот. Три мушкетера.

Нужна ль земля могильному червю,

Чтоб источить твой мозг и подтвердить ничтожность жизни?

Эдна Сент-Винсент Миллей.

Вообще-то надо было все это показать полицейским. Может быть, странный дневник поможет подобрать ключи к загадке исчезновения нестандартного пациента. Впрочем, те двое, что осматривали палату Роберта, вряд ли заинтересовались бы записями. Отрывочные заметки вовсе не содержат прямых указаний на задуманный побег.

А вот для него они стали открытием. Он полагал, что Роберт предпочитает читать, а не писать. Хотя для человека, прошедшего через то, через что прошел Маклеллан, это вполне естественно. Игра восстановившегося разума и попытки определиться, выпутаться из паутины собственной памяти.

Неплохо бы попросить и остальных пациентов вести дневник. Это, конечно, не его дело, но для психологов такие записи наверняка имеют ценность.

При всех достижениях современной медицины она постепенно разучилась видеть в пациенте человека. Да, нагрузка на врачей увеличилась, здравоохранение, как и любая дотационная отрасль, требует оптимизации. Поэтому больные так и не могут понять, кто же именно занимается их лечением, каждый раз они видят новые лица, их посылают из больницы в больницу, потому что стараются с максимальной нагрузкой использовать дорогостоящее оборудование. Конечно, дисбаланс психики часто удается отрегулировать с помощью лекарственных препаратов, но при этом что-то теряется. Беньямин вовсе не был религиозен, однако его никогда не оставляла уверенность, что в каждой человеческой душе есть что-то необъяснимое. Что-то, от чего зависит ощущение счастья и гармонии. Почему некоторые люди чувствуют себя счастливыми, а другие точно в таких же обстоятельствах – несчастными?

Роберт Маклеллан. Человек, пытающийся восстановить и, возможно, объяснить утраченное прошлое – или, как он с горечью его называл, “растраченное”. А может, и не объяснить, а сохранить – он же прекрасно знал, что вновь соскользнет в беспамятство. И был уверен, что это неотвратимо.

– Он взял напрокат машину.

Беньямин вздрогнул. Оказывается, в кабинет вошли двое полицейских.

– Расплатился кредитной картой, – полицейский глянул в телефон, – “Энтерпрайз”, восемь пятнадцать утра.

– Он что, уехал на прокатной машине? – спросил Беньямин.

Полицейский глянул на него так, будто только что заметил его присутствие.

– Мне очень жаль, – почему-то посочувствовал он, кивнул напарнику и, не ответив на вопрос, вышел из кабинета.

Беньямин задумался.

Взял напрокат машину. То есть это был не импульс, не спонтанный порыв, а продуманный и спланированный побег. И куда он направился? Домой, к жене? Вряд ли. Беньямин говорил с ней – разумная женщина, она бы тут же позвонила во избежание неприятностей. А Роберт – адвокат. Должен прекрасно понимать, что его действия противоправны.

К тому же теперь ясно – это не рецидив болезни Альцгеймера. Он не бродит по улицам, не понимая, где находится. С одной стороны, это, конечно, хорошо, а с другой… а с другой – тревожно. Он говорил с Эндрю. Проблема не в препарате, а в антителах против сифилиса. Вряд ли можно думать о сифилисе, человек прожил пятьдесят лет с одной женщиной.

И что?

Беньямин пролистал дневник назад.

Кэрол, флот. Три мушкетера.

В журнале ни слова про сифилис. Кто-то в лаборатории Нгуена уже проверил всех без исключения добровольцев.

Проверил… и что с того? В истории болезни вовсе не обязательно должна быть такая запись. Он сам в первый же год студенчества подцепил хламидию. Разумеется, Лизе не сказал ни слова, не поделился и с домашним врачом, поскольку состоящие в браке пары имеют доступ к медицинским картам друг друга. Но это хламидия – довольно невинный, хотя и требующий специфического лечения внутриклеточный паразит.