Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 47)
Портлендский медицинский центр на две тысячи коек. Пока пустой, каждый шаг отдается гулким эхом. Не зря его все время тянет к воде – даже само здание навевает тоску. Построили наспех, незадолго до конца войны, без всяких архитектурных затей. Семь этажей, вроде бы вполне человечные пропорции, а все равно выглядит как недостроенный небоскреб. Примитивность напоминает шведские дома так называемой миллионной программы, проведенной социал-демократами в жизнь после Второй мировой, когда небывалый экономический взрыв заставил забыть об эстетике. Тогда во всей Европе Швеция осталась единственной страной, полностью сохранившей промышленный потенциал, а потребность в строительных материалах, металле, машинах, станках в разрушенных странах была гигантской. Впрочем, квартиры в этих некрасивых домах были просторны и великолепно спланированы.
И здесь то же ощущение – неуклюжий параллелепипед светлого кирпича настолько не гармонировал с уютным приморским Портлендом, что Беньямин каждый раз морщился.
С другой стороны, идеальное место, чтобы быстро изолировать две тысячи человек. Немногих больных спешно перевели в госпиталь Мэн Медикал, и все огромное здание было к услугам Беньямина – Беньямина и двух тысяч несчастных добровольцев, согласившихся принять участие в эксперименте. В этом депрессивном здании сами стены все еще пахнут войной. И не просто войной, а проигранной войной, хотя это и не так. Такой запах можно уловить в любой больнице – клинически чистый запах смерти.
Пациентов должны доставить до конца мая. Потом шесть месяцев наблюдения. План прост как репа. Очень по-американски.
Здесь даже не было магнитно-резонансной камеры. Никакой пользы ни один из сотрудников не принесет, да никто этого и не ожидает, и от постепенного понимания ситуации Беньямину становилось все более стыдно.
Опять, как и вчера, как и позавчера, подул сильный и холодный северный ветер. Весна в Мэне напоминает шведскую – никогда не знаешь, что от нее ожидать. Вспомнил Сундсваль. Ждешь, ждешь мая, вот он наступил, опять похолодало, потом опять стало теплей, потом пошел холодный дождь – а тут и лету конец, куртку так и не успел снять.
Но красиво – что да, то да. Если в Швеции природа красива, то здесь, наверное, еще красивее. Они с Лизой были в этих местах несколько лет назад – решились на автомобильное путешествие. Ночевали в отелях, одну ночь даже провели в хижине на берегу большого озера – прийти в себя не могли от дикой, первозданной красоты. Бесконечные леса, огромные глубокие озера, скалистые берега.
И люди – спокойные, неразговорчивые, с простым жизненным правилом: природа сама знает, как ей выглядеть и как поступать. Пусть она и определяет. Беньямин прекрасно понимал такую установку. И если бы не трагедия абсурда, участником которой он стал против воли, он бы просто наслаждался красотой и был счастлив.
Вот если бы Лиза была рядом… Его жена из тех, кто стоит двумя ногами на земле, – и будет стоять, пока почва под ней не провалится. Жена действовала на него успокаивающе – довольно странный вывод, но так оно и было. Даже новорожденный ребенок и бессонные ночи ей нипочем. Как только Лео засыпал, она устраивала его на груди и дремала сама. Надо успокоить малыша – берет на руки, включает музыку и танцует. Пять минут, десять – ровно столько, сколько требуется, чтобы он перестал пищать. Беньямин как-то предложил нанять няньку, чтобы она могла немного отдохнуть, но Лиза категорически отказалась и сказала вот что: “Еще чего. Как есть, так есть”.
Стакан клюквенного сока, расческа для волос – больше ей ничего не надо; может держать Лео на руках часами. Иногда, к его удивлению, убаюкивала малыша шведскими колыбельными, хотя последний раз слышала их не меньше четверти века назад.
– Ребенок ничего не требует, – иной раз говорила она. – От тебя ему нужны две вещи: время и любовь.
Логика, конечно, незамысловатая, но, возможно, единственно верная. Беньямин восхищался своей женой – настолько, насколько человек может восхищаться другим человеком по причине его абсолютной непохожести. Про него тоже не скажешь, будто он живет в состоянии вечного стресса, но тревожиться ему случается, пусть и по иным поводам. И он довольно быстро после свадьбы определил это различие: ему недоставало ее абсолютной, чуть ли не религиозной веры в тайную мудрость жизни.
А как определить его характер? Реалист – вот, пожалуй, наиболее подходящее слово. Он прекрасно понимал, что большинство самых светлых намерений уходят в песок. Что самые многообещающие проекты заканчиваются провалом – только эти провалы не становятся катастрофой, как в случае с
Он несколько минут наблюдал за пикирующими чайками, послушал их истерическую ругань. Организаторы, как всегда, не справились с логистикой. Первые транспорты с добровольцами должны были прийти еще вчера, но вечером позвонили: завтра. То есть сегодня. В пять часов.
Беньямин посмотрел на часы – ровно пять. Повернулся и пошел к больнице.
Собственно, идея воспользоваться этой больницей была далеко не лучшим решением. Куда удобнее было бы разместить их в Бостоне. Но в Бостоне, как и следовало ожидать, не нашлось больницы с двумя тысячами свободных коек. И другое соображение: подальше от людских глаз. Проект закрыт – так, по крайней мере, объяснили Беньямину. А если и не закрыт, то прерван на неопределенный срок.
Принудительное лечение. Даже не лечение, а изоляция. Карантин – можно называть и так. Но все старательно избегали произносить это слово – за последние пару лет оно обрело несколько иной, зловещий смысл.
В тоннеле погибло несколько десятков человек, еще больше поступило в больницы с травмами и ожогами. Преступник, Кирк Хоган, не входил в группу добровольцев ни в Бостоне, ни в Нью-Йорке, ему сделали инъекцию в частной клинике в Бангоре в рамках движения “Право на попытку”. Юридические установления касательно этого права означали, что даже не апробированные и еще не одобренные
Беньямин пошел к парковке. Позади здания – окруженный высоким забором двор, у входа – сотни грядок, все цветет, как и полагается в мае.
К главному входу подъехал микроавтобус. Из него выпрыгнули двое – полицейский и охранник. За ними по одному с трудом потянулись старики. Бледные, мучнистые лица. Какая-то старушка еле шла, с видимыми усилиями опираясь на клюку.
Опять налетел порыв ветра. Климат в Мэне не для слабаков. Беньямин остановился. Прямо перед ним села чайка и покачнулась от ветра, словно оступилась.
Сколько же их? Восемь, девять, десять… Беньямин почему-то боялся ошибиться в счете, словно это имело какое-то значение. Старушка с клюкой приподняла плечи и сжалась от холода.
Он зажмурился и не заметил, как к нему подошел широкоплечий больничный вахтер.
– Вам лучше отойти, доктор. – Тон серьезный, ответственный. – Вопрос безопасности.
Беньямин отступил, хотя он и так не мешал процессии. Опять стало стыдно, захотелось убежать подальше.
Значит, именно этих стариков они собираются держать в заключении?
Конечно, ему полагалось уже быть на месте, в своем кабинете, но он не мог оторвать взгляда от бредущих к двери стариков. Один охранник впереди, другой замыкает маленькую группу. Оба вооружены. Холодные, настороженные, как и у всех охранников, взгляды по сторонам.
Что за нелепость! Что за абсурд! Неужели они предполагают, что эти немощные старцы способны на побег? Они же еле на ногах стоят после долгой поездки – почти все из Массачусетса.
У одного – в черном, до пола, пальто – совершенно белая, кудрявая, как у Санта-Клауса, борода и маленькие беличьи глазки. Согбенная спина, даже по походке видно, что замерз.
Внезапно выглянуло солнце. В ярких лучах еще очевиднее стало полное отсутствие фантазии у строителей этого корпуса – все симметрично, сплошные прямоугольники. И его кабинет такой же – предельно лаконичный и запредельно тоскливый.
Микроавтобус уехал.
– Ну и денек… – вежливо раскланялся еще один, третий, охранник у главного входа.
Трудно сказать, что он имел в виду – долгожданное появление первых пациентов или внезапно показавшееся солнце.
– Опять дует, – неопределенно кивнул Беньямин и прошел в вестибюль.
Полный абсурд – говорить о погоде. Он только что встретился глазами с Санта-Клаусом, и ему стало совсем не по себе.
Десять человек из двух тысяч. Но… двести пятьдесят тысяч долларов! Двойной годовой оклад за полгода. Они вполне смогут купить хорошую квартиру.
Бесконечные, пересекающиеся под прямым углом коридоры. Но симметрии в этих пересечениях Беньямин так и не обнаружил. Медицинский центр в Портленд Бейсайд – настоящий лабиринт.