Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 46)

Бензовоз Калеба вмещает тридцать пять тысяч литров бензина.

До конца тоннеля метров пятьсот.

Держись, Кирк.

Он вцепился что было сил в баранку, надавил на тормоз и резко вывернул руль до отказа влево. Бензовоз занесло, за спиной визг тормозов и крикливая симфония возмущенных сигналов. Как и рассчитывал, огромный грузовик перегородил обе полосы.

Взял дрель, залез под цистерну и начал сверлить. Тонкое направляющее сверло прошло насквозь мгновенно, и крошечные зубья двухдюймовой коронки начали с воем вгрызаться в алюминий.

Минута, не больше, – и бензин мощной струей ударил в асфальт. Джинсы тоже намокли. Плевать.

Кирк посмотрел вперед – пусто, все успели уехать. Навстречу, за низким барьером, проносились машины, а сзади скопилась пробка – обогнуть огромную машину, перекрывшую обе полосы, невозможно.

Он медленно двинулся к выезду, на ходу достал из кармана спичечный коробок с изображением пиренейской овчарки в розовой шапочке от дождя. Желтые лампы на потолке высвечивали дефектный бетон фирмы “Хоган и Со”.

Хватит дергаться. Делай что задумал. Они это заслужили.

Чиркнул спичкой и, не оглядываясь, швырнул за спину.

Часть вторая

* * *

Селия, не вставая с постели, смотрела на экран. На президенте черный костюм и солнечно-желтый галстук.

– Мы слишком поздно осознали серьезность ситуации, – сказал президент. – Поздно и вряд ли в полной степени. Думаю, многим приходится сегодня раскаиваться.

Селия прикусила ноготь. В другой руке телефон, будто боялась не успеть отреагировать на звонок. Дэвид звонил чуть не каждые пять минут. Триста пятьдесят километров до Нью-Йорка, а ощущение такое, что он рядом, что она чувствует тепло его тела. Эта ночь… одна такая ночь может перевернуть всю жизнь. Потом – пожар в тоннеле.

А теперь полыхает весь мир.

Людей проверяют в автобусах, аэропортах. Совершил вынужденную посадку самолет компании Jetblue, выполнявший рейс Вашингтон – Нью-Йорк, – какой-то старик начал ходить взад-вперед по проходу. Его пытались успокоить, но он путано жаловался на плохие сосуды, что-то такое насчет тромбоза глубоких вен. Пассажиров охватила паника. А вдруг у него альцгеймер?

Есть специальные программы, подсчитывающие употребление в медиа того или иного слова. В последние часы наверняка с большим отрывом лидирует “болезнь Альцгеймера”, подумала Селия. Причем с большим отрывом.

– Болезнь Альцгеймера, – президент тут же подтвердил ее мысль, – вовсе не опасна. В истории медицины не было случаев, чтобы заболевший этой болезнью человек становился опасным для окружающих. А вот лекарство, которым пытались лечить это заболевание, серьезно повредило сознание нескольких человек. Это катастрофа. Немыслимая катастрофа. Случилось то, чего не должно было случиться. Все так, но сейчас в соцсетях распространяют слухи, которые я обязан прокомментировать. Утверждается, что болезнь Альцгеймера заразна. Ничего подобного! Это злостные и, мало того, опасные выдумки. Ни в самой болезни, ни в одобренных федеральным ведомством лекарственных препаратах нет ровным счетом ничего опасного. Они применяются уже много лет. Речь идет об отдельном, даже можно сказать уникальном научном проекте, который пошел вкривь и вкось. Проект закрыт.

Селия посмотрела на герб на кафедре – морской орел с оливковой ветвью. Поверить трудно, что про их проект говорит не какой-то чиновник из FDA, даже не министр, а сам президент!

– Мы приняли решение. Нелегкое, но неизбежное. Все добровольцы, принимавшие участие в эксперименте, будут интернированы.

А ведь Эндрю предупреждал! Да что там – разговоры о такой возможности возникали то и дело, но все равно ощущение внезапно открывшейся в полушаге пропасти. Папа уже посеял сахарный горошек, отремонтировал и сколотил новые шпалеры – май как-никак, солнце вернулось в город. А на отца весна всегда, даже во время болезни, действовала как живая вода. Как она может позволить запереть его на все лето?

А если просто увезти и спрятать? Нет, совершенно безумная идея. Увезти – куда? Спрятать – где? И Дэвид, Дэвид… С той ночи он поселился в ее душе прочно и надолго. Каждая мысль начиналась и кончалась Дэвидом.

Папу спасти невозможно.

– Когда я был сенатором, мне выпала честь встречаться с Рональдом Рейганом. – Президент сжал кулаки и опустил на кафедру. – В те времена, как он сам красиво сформулировал, его солнце уже начало клониться к закату. Мое солнце – да, сказал президент, мое солнце клонится к закату, но не солнце Америки! Наша медицина – самая мощная в мире. К нам спешат приехать выдающиеся ученые из многих стран, даже из тех, где собственное здравоохранение на очень высоком уровне. И наши ученые близки к решению загадки болезни Альцгеймера. Но надо набраться терпения. Триада, которая нужна нам более всего, – терпение, сострадание и здравый смысл. Что бы ни случилось, мы должны продолжать верить в науку, а не в безосновательные конспирологические фантазии. Конечно, жить с такой болезнью – это ад, но такой же, если не больший ад и для других, которые видят, как уходят в никуда их близкие, наблюдают их медленную духовную гибель и ничем помочь не могут. Да, мы вынуждены изолировать тех немногих, подчеркиваю – очень немногих, за кем необходимо постоянное наблюдение. Мы вынуждены закрыть за ними двери, но тем самым мы закрываем двери для страха. И хочу еще раз вспомнить мудрого Рональда Рейгана – он высказал мысль, к которой я снова и снова возвращаюсь. Чтобы уничтожить свободу, сказал Рональд, достаточно одного поколения. Единственное, что делает нас свободными, – правда.

Селия открыла список избранных контактов и нажала на самую верхнюю строчку – телефон отца. Не исключено, что и он слышал эту речь. В таком случае нельзя оставлять его в одиночестве.

* * *

Доктор Беньямин, или, как к нему обращались в Америке, Бенджамен Лагер, стоял на мостках и смотрел на море. Серое бесконечное небо, черная, маслянистая вода холодного залива Каско.

Тебе не надо было оставаться, повторял он про себя как заклинание. Каждые полчаса. Как будто это не было само собой разумеющимся решением – уехать. До Бостона самое большее два часа спокойной езды.

Два часа… а сколько времени уйдет, чтобы забыть?

Волны с ласковым, почти поцелуйным чмоканьем бьются о деревянные столбы мостков, чуть подальше зачалены несколько катеров и гребных лодок. Красиво, а какие анемоны! Острые, как ланцеты, – рассказывали коллеги Беньямину, словно предлагали ему нырять в ледяную воду.

Он уже послал несколько эсэмэсок жене – как она справляется? как себя чувствует малыш? Беньямину уже начала надоедать его работа – бесконечные командировки. Когда ему позвонили из FDA, он поначалу отказывался – дескать, я не инспектор, я клиницист. Привел массу аргументов, но о главном почему-то промолчал: у них только что родился ребенок. Да не почему-то, а по вполне понятной причине – знал ответ. Скажут: если хочешь отцовский отпуск по уходу за ребенком, возвращайся в Швецию, это у вас там папаши бездельничают, коляски катают, а у нас здесь каждый отвечает за свою работу, и если ты ее не выполняешь, приходится перекладывать на других. Он уже десять лет в США, но по-прежнему опасается такого рода внушений. Нельзя сказать, чтобы ксенофобия была тут так уж распространена, тем более если ты мужчина, врач и по-шведски белокож. Тем не менее несколько раз, когда они с Лизой начинали говорить в кафе по-шведски, слышали комментарий – не в лицо, но с расчетом, чтобы до их ушей дошло. Ехали бы домой, если не хотят учить английский.

Домой… Швеция после стольких лет казалась невероятно далекой, как в перевернутом бинокле. И жизнь в США наладилась как нельзя лучше. Даже решили завести ребенка – пусть получит американское гражданство. И Беньямин почему-то очень этим гордился, это гражданство для него представлялось чем-то вроде ордена Почетного легиона. Не подумайте, он очень любил Швецию, свою страну – образец свободы и прогресса, на которую оглядывался весь мир. Не так уж редко в разговорах о гражданских свободах, гендерной справедливости и равенстве звучала фраза: “А вот в Швеции…” Еще раз: Швецию он любил и скучал по ней, но любовь эта изменила окраску – так тоскуют о потерянной любви или вспоминая какое-то сказочное путешествие, которое никогда в жизни не удастся повторить. Скучал – но без тоски. Сейчас он в Америке, и как же много дала ему эта страна!

Потому он и согласился на эту командировку. Смешанное чувство долга и благодарности. Тем более то, что для такого важного задания выбрали именно его, лестно, вдохновляет и дает все основания для гордости, не говоря уже о деньгах – условия более чем щедрые. Лишние деньги, особенно сейчас, не помешают.

Но как бы он себя ни уговаривал, получалось плохо. Новорожденный ребенок… Как Лиза справится? Он и так пропадает на работе чуть ли не сутками, а теперь вообще оставляет ее в Бостоне одну с младенцем на руках. С другой стороны, шесть месяцев – и больше чем сто тысяч долларов сверх обычной зарплаты, разве игра не стоит свеч? Не стоит, подсказывал внутренний голос. Лиза, как всегда, права. Ты никогда не умел расставлять приоритеты.

В предоставленном ему кабинете он с удивлением обнаружил в ящике стола пистолет. Беньямин старался на него вообще не смотреть. Пробовал протестовать – зачем ему оружие? Защищаться от этих дышащих на ладан стариков? Не в этом дело, сказали ему. Есть перечень мер безопасности, и вы обязаны им следовать.