Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 26)
Что они знают? Что успели вынюхать? Адам попытался посмотреть другие новостные сайты, но
На следующей станции пересадка. Он пробежал по тоннелям на поезд до Монпарнаса, потом, задыхаясь, к себе – но поздно. Дэвид уже не на связи. Можно только представить, в какой он ярости. Что ж… влюбленность и пунктуальность – две вещи несовместные.
Повесил куртку на стул и сел за компьютер. Фред Ньюмэн в новостных лентах. Очень мало и невнятно. Известно только, что Ньюмэну поставили диагноз: болезнь Альцгеймера, но кто-то из соседей утверждает, что он был в полном порядке, – выражаясь нотариальным языком,
Зазвонил телефон. Дэвид Мерино.
– С этой минуты ты должен быть онлайн двадцать четыре часа в сутки, – чуть ли не прошипел он.
Усталое лицо, черные круги под глазами.
* * *
Тед уселся на пассажирское сиденье каршеринговой “тойоты” и включил радио – показал, что не особо расположен к пустым разговорам. Селия заехала за ним домой, и недобрые предчувствия оказались не напрасными. Входная дверь не заперта, вода в кастрюле на включенной на полную мощность плите давно выкипела. И странный запах… Не сразу, но причина обнаружилась: упаковки с готовыми блюдами отец вместо морозильника убрал в буфет. Все пришлось выкинуть, а в шкафчик поставить блюдце с содой, чтобы избавиться от тошнотворной вони.
Поставила и тут же пожалела – наверняка отец перепутает белый порошок с чем-то еще.
Она посмотрела в окно. Вон за тем многоквартирным домом – начальная школа. Некоторые из ее одноклассников по-прежнему живут в этом районе. Селия не поддерживала с ними контакты, хотя иной раз и хотелось остановиться и поболтать. Наверняка они считают ее выскочкой, хотя вполне вероятно, что и нет.
Вчера вечером говорила с Дэвидом. Сначала обменялись сообщениями, а потом он позвонил ей по видеосвязи.
– Я старомоден, – объяснил он, а она подумала, что консерватизм тут ни при чем: если бы они продолжали переписываться, ушло бы вдвое больше времени, и так проговорили час с лишним. Дэвид, как всегда, сидел в кухне на фоне загадочно черной картины и прихлебывал пиво из бутылки. Рассказал о квартире – дескать, купил ее в течение часа. А картину – за три секунды. – Совершенно не умею контролировать импульсы.
Интересно, почему, когда она разговаривает с Дэвидом, ей всегда хочется смеяться? Может быть,
Селия в ответ рассказала про свою бабушку, мать отца.
– Я подумаю, – сказал он, выслушав ее рассказ.
– О чем?
– Вот об этом, – задумчиво протянул Дэвид. И посмотрел на нее своими странными глазами – темными и в то же время светлыми.
И она тоже, как ни странно, начала думать об этом, хотя толком не понимала о чем.
Машина перед ними замедлила ход. Небольшая пробка. Селия нажала на тормоз и взглянула на отца. Он опять в каком-то другом мире… Селия вспомнила выкипевшую кастрюлю на плите. А если бы она не смогла приехать сегодня?
Ну нет, наверняка он выключил бы конфорку. Заметил бы – попыталась себя успокоить Селия. Может, просто разволновался перед предстоящей поездкой в больницу. Хотел сварить, допустим, пару яиц, отвлекся и…
Слава богу, тормозные фонари у стоящей перед ней машины погасли. Очередь сдвинулась. На следующем перекрестке мелькнул знак бензозаправки, пиктограмма с изображением ножа, вилки и кровати, а чуть подальше большой плакат: “Заправка, ресторан, мотель”. Должно быть, для тех, кто не понимает символы.
– Папа, ты не забыл? Надо натощак.
Тед промычал что-то невнятное. Она попыталась вспомнить, стояло ли что-то на кухонном столе, и не вспомнила.
Селия вздрогнула – не заметила, что ее кто-то обгоняет. Перестраиваться она не собиралась, но все-таки надо быть внимательней. “Вольво”. У отца когда-то была семьсот сороковая. Что-то там у нее было с глушителем – рычала, как вертолет. Отец никогда не забывал сунуть на заднее сиденье какого-нибудь слоненка или медвежонка, а мама подпевала радиохитам, положив босые ноги на приборную панель. После развода отец продал машину – для его нужд вполне хватало рабочего пикапа.
Она ощутила внезапный приступ тоски по лету. Кстати, и отец всю жизнь с наступлением осени словно впадал в спячку, а оживал только в апреле. Ты как растение, смеялась мать. И сейчас – бледный, вялый, даже не побрился. Ничего удивительного – тех, кто радуется зиме на этих широтах, можно пересчитать по пальцам.
Но уже середина марта, ждать совсем недолго, солнце наверняка изготовилось к прыжку.
Отец всегда прекрасно обходился без ее помощи, и внезапно свалившиеся на нее заботы казались странными и противоестественными. Он никогда не перекладывал на нее решение своих проблем. Кто-то из подруг однажды спросил: как твой отец перенес развод? – и она не знала, что ответить. После истории с миссис Шеридан они с отцом не разговаривали чуть не два года. Собственно, она толком и не знала, что произошло. А теперь, повзрослев, Селия не могла понять, почему реакция матери была настолько болезненна. Неужели так трудно пережить и простить один-единственный неверный шаг? Возможно, ей известна не вся история, чего-то она не знает. Родители вовсе не всеми своими бедами делятся с детьми. Может, это был не один шаг, а долгая, мучительная для матери история. Но у нее часто возникало смутное ощущение: отец жалеет, что не сделал попыток вернуть мать.
Вскоре после переезда в Лоуэлл мать заболела. От того времени у Селии осталось воспоминание как от никогда не кончающейся зимы. Ей уже исполнилось девятнадцать, она получила комнату в студенческом общежитии в Гарварде. У матери начались необъяснимые головные боли, беспричинная усталость. И все равно тянула до последнего – они всю жизнь экономили на медицинском страховании.
А когда все же решила пойти к врачу, выяснилось, что метастазы повсюду.
Девять месяцев. Под конец мать перевели в нечто вроде хосписа – отделение в больнице, оборудованное как жилой дом: отдельные миниквартирки с бесчисленными цветочными вазами. Замысел был вот какой: государство должно обеспечить гражданам достойный уход из жизни. И правильно: если не получается, надо разрешить эвтаназию. Но вазы с цветами не отменяют главного: человек приходит сюда умирать.
Селия навещала мать несколько раз в неделю, иногда вместе с отцом. Аромат цветов, шаги медсестер в особых мягких тапочках, коробки с бумажными носовыми платками на каждой тумбочке – и четкое ощущение: смерть шляется где-то рядом, в этих же коридорах.
Жуткие, именно своей приторной пасторальностью рвущие сердце картины – и все же Селия выбрала врачебную линию. Университет, потом исследовательская группа… Она провела в больницах столько времени, что чувствовала себя в этой специфической среде как дома.
– Опять снег пошел, – неожиданно очнулся Тед.
Должно быть, среагировал на ритмичное поскрипывание дворников.
Селия посмотрела на часы – они должны быть на месте в десять. Времени достаточно. Вполне хватит заехать на заправку и купить кофе и маффины.
Она остановила машину прямо у дверей. Отец, к ее удивлению, последовал за ней.
– Тед Йенсен! – Селия отпустила кнопку кофейной машины и оглянулась. Пожилой дядька за прилавком радостно махал рукой. – И твоя очаровательная дочка! Я же ее не видел с тех пор, как она была вот такая! – Он смешно округлил глаза и провел ребром ладони по нешуточному животу. – Подросла, в отличие от папаши!
– Роджер. – Селия улыбнулась. Теперь и она его узнала. У друга отца, страстного рыболова, был хороший катер, и он иногда брал их с собой. Похоже, он и в старости не оставил это занятие. – Как ваши дела?
– Ты же теперь доктор, не так ли? Тогда и отвечу как доктору: состояние удовлетворительное, жалоб нет. После ковида ни разу ничем не болел. Но это было, скажу я тебе, не большое удовольствие. Лежал пару месяцев, Мэри меня с ложечки кормила, как ребенка. Вот уж действительно, в радости и в горе. И радость тут как тут – жив остался. – Он повернулся к Теду: – А ты, должно быть, ни разу не снимал плуг со своего пикапа. Столько снега в этом году…
– Да… нет. – Тед уставился себе под ноги. – Не в этом году.
– Что я слышу? Ты что, ушел на пенсию? Да быть того не может. Тед Йенсен – и пенсия! Абсурд…
– Весны дожидается, – улыбнулась Селия.
– Весны? – хохотнул Роджер. – В этом году? Не дождешься. Посмотри в окно – вот-вот опять снег повалит.