Оса Эриксдоттер – Фаза 3 (страница 20)
Кирк Хоган в прошлом миллионер, а теперь пария. Отщепенец. Судьба играет человеком. Религиозным он никогда не был. Обязательные воскресные походы в католическую церковь – прихоть жены. Такое же ханжество, как и все, что она делала. Как только деньги кончились, кончились и все обещания, вроде этого идиотского “в радости и в горе”, что она пролепетала при венчании. В те годы мало кому удавалось противостоять соблазнам. И Кирк оказался в числе проигравших. Он поставлял бетон для строительства самого дорогого в истории Бостона тоннеля. Стена обвалилась, при проверке бетон оказался, мягко говоря, дефектным, ни один стандарт, ни одна пропорция не соблюдены. Вообще-то Кирк про это даже не знал, его самого надули, но кому какое дело. Всегда за все отвечает поставщик.
Долгие часы в суде Кирк просидел, уткнув голову в колени, – не хотел, чтобы знакомые разглядывали его физиономию в завтрашних газетах. Эти репортеры – настоящие стервятники, их так и тянет на падаль.
А в этом городке он чувствует себя нормально. Здесь никому нет дела, кто ты и откуда родом. Люди помогают друг другу и ничего за это не требуют. В настоящем человеческом обществе это главное. Ничего больше и не нужно. Мик Джаггер знал, о чем поет:
Кирк свернул на Юнион-стрит. Половина магазинчиков закрылись из-за пандемии, далеко не каждый может начать все сначала. Так и год прошел – богатые стали еще богаче, бедные беднее. Это же ясно как день – если один богаче, то другой беднее. История повторяется с каждым новым кризисом, а те, кто наверху, начинают швырять подачки, вместо того чтобы возвращать людям работу.
Он достал одну из шести бутылок пива, придерживая руль коленями, свинтил крышку и сделал большой глоток.
Зимняя рыбалка… Охотнее всего он взял бы ружье и подстрелил пару косуль, но сейчас не сезон. Да и для рыбалки тоже – все эти дни стояли такие холода, что шутка насчет промерзшего до дна озера вполне могла оказаться не шуткой. Даже бухта Пенобскота[21] промерзла чуть не на метр, он сам видел в местных новостях. Если бы не бесконечный снегопад, вставай на коньки и катись хоть до Рокленда.
Он резко затормозил на красный свет и сделал еще один глоток. Дорогу, хохоча и визжа, перебежала стайка детишек с санками. Детям всегда весело – зима, не зима. А он много бы отдал, чтобы как можно скорее, лучше всего прямо завтра, наступила весна. Но дураку ясно – в этих северных краях об этом нечего и мечтать. Правильно сделала его бывшая жена, что переехала во Флориду. Представил ее в темных очках в “леопардовой” оправе на краю бассейна, опустил стекло, сплюнул и опять поднял. И ведь все на его деньги…
Видеть ее не хочу, подумал Кирк. Они и так уже несколько месяцев не разговаривали.
Женщины – есть ли на белом свете существа жаднее женщин? Только и умеют болтать о дискриминации, о равных правах, а когда дело доходит до того, чтобы самим деньги зарабатывать, тут ничего не могут. Но при разводе получают и масло, и деньги за масло. Ей плевать, существует ли он вообще или уже умер. Ее слова: не хочу иметь с такой жизнью ничего общего.
И он не хочет. Даже мышцы напряглись от раздражения. Раньше он не был так чувствителен к стрессу. Так и сказал доктору: все время ощущение, будто за мной погоня. Сердце, наверное. А может, гипертония.
И как это понимать? Рассуждает о пользе диеты и воздержания, а у самого рубашка на пузе чуть не лопается. Хорошо, этот хоть взял немного. Другие только и стараются обобрать до нитки.
Пиво кончилось. С последним глотком он проскочил светофор даже не на желтый, а на коричневый, как любил говорить Дикки, и одновременно зазвучал голос Брюса Спрингстина.
Подъехал к дому и вышел из машины. Дом не бог весть какой, две комнаты, кухня и большая прихожая, но ему хватает. Если бы не крыша, было бы совсем хорошо. Правый скат заметно просел, и сейчас, под тяжестью нападавшего снега, это особенно заметно. Летом надо будет приподнять домкратом и подвести еще один венец стропил. А еще лучше, перекрыть целиком. Все можно найти на свалке, особенно после того, как где-то снесут дом, – и брус, и монтировочные уголки. В принципе, надо начинать запасать материал уже сейчас.
Кирк подхватил пакет с покупками и, увязая в снегу, направился к дому. И сразу услышал жалобное мяуканье.
– Погоди, погоди, – пробурчал он, открывая незапертую дверь. – И для тебя кое-что найдется.
* * *
Адам подошел к окну и оперся бедром на широкую спинку кресла – единственный предмет в мансарде Матьё, который можно назвать мебелью. Все остальное – положенные на самодельные козлы доски и большой клееный щит. Да еще японский футон, рядом с которым почему-то стоит ярко-желтая стремянка. Должно быть, когда просыпаешься на полу, сразу тянет подняться повыше.
Адам повертел в руке недопитый бокал – больше пить не хотелось. Они уже и так прилично выпили.
– Ты где-то витаешь. – От неожиданности Адам вздрогнул: Матьё вышел из ванной совершенно неслышно. – О чем думаешь? По-прежнему работа? Или об отце?
– И то и другое… – вздохнул Адам.
Он попытался произнести это легко и естественно, но получилось плохо. В глазах по-прежнему стояли кадры из
Адам рассеянно глянул в окно. Почти все окна темные. Неужели парижане так рано ложатся? Вполне может быть. Но есть и другое объяснение: многие дома в центре Парижа скуплены русскими богачами. Если они там и живут, то самое большее пару недель в году. Что ж, разумно: когда нет войны, лучше всего инвестировать в недвижимость. Потому нечего и удивляться, в Нью-Йорке на Манхэттене та же история. Да и в Париже, тут квартиры сдают, найти можно, но цены заоблачные. Если влюбленная пара захочет снять квартиру на уик-энд в этой воспетой романтиками столице любви, ей придется работать столько, что на эту самую любовь не останется ни времени, ни сил.
Матьё так же тихо подошел со спины и положил руку ему на шею.
– Мышцы у тебя совершенно окоченели, – сообщил он. – Как у трупа. Трупное окоченение.
Шутка, конечно, но, с учетом момента, более чем неуместная.
Адам уже неделю не мог расслабиться. Появляющиеся в печати подробности массового расстрела детей только усиливали тревогу. А как себя поведут другие пациенты? Преследовало почти забытое с детства ощущение: по коже ползут мурашки.
За всю неделю единственная радость – позвонил Матьё и пригласил в кафе. Никаких извинений – дескать, прости, долго не давал о себе знать, не звонил и не отвечал на звонки.
Матьё смотрит на их отношения совершенно по-иному, он с самого начала дал понять, что отношения отношениями, но свобода прежде всего. Даже не с самого начала, а еще
Тем не менее у Адама то и дело возникало ощущение, что все эти увертки – пустые слова, своего рода бравада. Никаких сомнений, Матьё и в самом деле рад его видеть. Они пообедали в любимом ресторанчике Матьё, причем Матьё даже не пытался скрыть их отношения, хотя в этом кабачке его знала каждая собака. Потом выпили по стаканчику кальвадоса в баре напротив. За стойкой Матьё прижался к нему так, что Адам почувствовал слабость в коленях.
– А сейчас ко мне, – шепнул Матьё и со стуком впечатал в стойку бокал в виде тюльпана с толстым, чуть не двухсантиметровым, донышком.
* * *
– Слышала, слышала – вы опять переругались.
Селия постаралась улыбнуться, все-таки Адам видит ее лицо. Дэвид буквально свирепел – Адам по-прежнему рассматривал случившееся как наихудший возможный сценарий. Она боялась, что Адам очень переживает, но тот был на удивление спокоен. И разговаривал вполне шутливым тоном.
– Чепуха, – сказал Адам и улыбнулся в ответ. – Дэвид просто-напросто был не в настроении. Можно понять: до этого он скользил на волне успеха, как серфингист, и надо же – удача не то чтобы изменила, но напомнила, насколько непостоянна ее любовь.
Сказал – и застеснялся цветистости выражения.
Он коротко постригся и стал похож на школьника. Такую стрижку называют “под бобрик”. И одет необычно: какое-то флисовое худи со шнурком на шее, совершенно не его стиль. Впрочем, Адам даже в мусорном мешке с прорезью выглядел бы голливудским красавцем.
– Мы все под дамокловым мечом, – сказала Селия задумчиво. – Если это какое-то неведомое побочное действие препарата…
– Пусть даже и не побочное, но как-то связано. Возможно, есть факторы, о которых мы понятия не имеем.
Именно про эти бесконечно повторяющиеся сомнения и сказал Дэвид – мол, Адам уперся как осел.