Ортензия – Оторва. Книга шестая (страница 14)

Софья Александровна, разглядев в моих руках гаджеты, нахмурилась:

— А что это ты задумала кофею по ночам пить? Не уснёшь ведь.

— И так не усну, — кивнула я, — Думу думаю.

— Думу думаешь? — она рассмеялась. — Ну ладно, сейчас принесу.

От любезного приглашения присоединиться к кофепитию повариха отказалась, и я, выбравшись на улицу, уселась на скамейке, разглядывая звёзды. Лагерь утонул в ночи, и лишь три небольших фонаря освещали его периметр.

Я уже сбилась, которую кружку кофе поглощала, когда увидела Женю. Он быстро двигался к своему УАЗику, не оглядываясь, и потому меня не заметил, вероятно, будучи в твёрдой уверенности, что я спокойно сплю в своей палатке. Вид у него был растрёпанный: китель на распашку, фуражка в руке.

Рассвет только-только забрезжил, и я видела Каренина отчётливо и его, как мне казалось, хаотичные движения руками.

Он кинул фуражку на заднее сиденье, уселся за руль, и едва двигатель взревел, автомобиль рванул с места, выкатываясь на грунтовку и поднимая вокруг себя облако пыли.

Я остановилась на углу палатки и продолжила смотреть ему вслед. Я продолжала смотреть и тогда, когда автомобиль исчез за холмом. Уже и рёв мотора затих, и пыль полностью осела на землю, а я не могла оторвать свой взгляд от дороги. Мне всё ещё верилось, что он отъехал ненадолго и вот сейчас я услышу далёкий гул. Но минуты проходили одна за другой, уже и солнце показало первый луч, а он так и не вернулся.

Кофе остыл, и я его выплеснула, впервые заговорив сама с собой вслух.

«А что ты хотела, Оля? Он без армии дышать не может, а ты встала на его пути. Мало самой влюбиться, нужно, чтобы и в тебя влюбились без памяти, а иначе дело всей своей жизни никто не бросит ради капризов малолетки. И каков выход? Исчезнуть, но к ментам живой попадать нельзя. И для Каренина это будет лучший вариант. Его оставят в покое. А ты, если вдруг снова возродишься, прежде чем занять новое тело, вырвешь из его груди сердце, чтобы никогда, ты поняла, никогда!»

Сзади громко запели горны, объявляя подъём в лагере, и из палаток потянулись парни и девушки. Кто-то в сторону зелёных домиков, кто-то к умывальникам.

Я оглянулась на поднимающееся светило и горько усмехнулась, прекрасно понимая, что завтра утром я его уже не увижу.

Подъём в этот знаменательный день устроили на час раньше. После завтрака построились на линейку, и директор, да ещё пара человек, выступили с трибуны, объясняя распорядок дня и толкая патриотические речи. Валера нарисовался, тоже внёс свою лепту в регламент, но в сторону нашего отряда ни разу не глянул.

Всё-таки странные у них с Евой были отношения. Он словно боялся прилюдно ко мне подойти. Спросить элементарно: «Как дела?» Неважно, что мне это было по барабану, но какие-то правила вежливости должны были существовать.

Прямо с линейки отряды один за другим выдвинулись к дороге вслед за знаменосцем и громко запели:

"Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдём, если нужно".

Пришло в голову, что я уже прошла через огонь и воду. Осталось медные трубы найти.

Те, кто не отправились на могилу Неизвестного Солдата, собрались под знамёнами республик. Десяток комсомольцев и два десятка пожилых педагогов, которые в силу своего возраста могли не отшагать такой километраж. В том числе наш НВПэшник и бабулька, которую пыталась привлечь на свою сторону мымра, возмущаясь моими трусиками. Остальных я не знала, и выяснять, о чём они дружно болтают, порыва не было. К тому же я была как на иголках.

Если у ментов действительно осталось желание меня захомутать, то лучшего времени и придумать нельзя было. Военных угнали искать любвеобильного молдована-авантюриста, который по совершенно необъяснимым причинам сорвался вместо дембеля в самоволку, а основную массу идейных комсомольцев отправили распевать речёвки.

Те, кто остался в лагере, никак бы не смогли воспрепятствовать.

Как в воду глядела. Хотя, с тех пор как хвост колонны с комсомольцами исчез, прошёл добрый час, и у меня мелькнула мысль, что становлюсь мнительной.

Присмотрелась внимательно к дороге, оглядела все подступы и уже было успокоилась, когда вдалеке раздался звук моторов.

Оглянулась и сразу увидела три открытых УАЗика. Два принадлежали воякам, а вот на третьем большими буквами, красным цветом, было написано: «Милиция».

Настал час Х.

Они остановились на площадке за палатками, в пятидесяти метрах, и тут же полезли наружу. Два лейтенанта, два старших лейтенанта и капитан. Последним из военных автомобилей выбрался чувак в лампасах. Седой, с короткой стрижкой и вполне упитанным брюхом, как и положено генералу.

Но это значит, что никаких бумаг для проезда через КП у них не было, и дежурные незнакомых офицеров могли не пропустить, тем более с ментами без особого распоряжения. А вот генерала попробуй останови. Дураков нет.

Автоматов у них в этот раз не было, только кобура на ремне, и то у вояк, а вот менты приехали порожняком. Причём два сержанта, один из которых был младшим, и двинулись в мою сторону, словно уверенные, что я и есть нужный объект. Или кто из вояк меня знал в лицо и незаметно подсказал.

Шли едва не подпрыгивая и напевая нечто весёлое, вероятно, уверенные в том, что генерал и его подручные придут им на помощь, если заартачусь, или вообще не знали обо мне ничего, что, в принципе, было возможно.

Остановились в метре и приняли воинственные позы, после чего младший сержант поинтересовался:

— Бурундуковая Ева Илларионовна?

Я кивнула.

— Вам придётся проехать с нами в Черноморское для уточнения кое-каких подробностей недавнего инцидента.

Ко мне даже на «вы» обратились и полезли в карманы за корочками.

Я пожала плечами.

— Раз надо, значит надо. У меня всё равно выходной.

Они переглянулись между собой. Сопротивления ожидали? Ну не здесь же. Тут детский лагерь.

— Ваши вещи? — спросил младший сержант.

Тугодумы. Зачем вещи нужны, если едем что-то уточнять?

— В палатке, — я указала рукой, — вход для девочек сзади.

И шагнула вперёд.

Оба сержанта проследовали за мной, и когда я достала рюкзак из-под койки, младший протянул руку.

Вспомнила, что в кармашке лежит паспорт маньяка, хотя это было уже неважно. Как говорится: семь бед — один ответ. И протянула рюкзак.

Сержант достал наручники и лязгнул ими у себя на правой руке, после чего хищно улыбнулся и шагнул ко мне. Я тоже улыбнулась и протянула правую руку. Наручники захлопнулись, и мент замер, разглядывая, что получилось.

— И кто будет идти задом вперёд? — поинтересовалась, разглядывая такой натюрморт.

Сержант смотрел не меньше минуты, соображая, что делать. Потом всё же дошло, и он полез в карман за ключом.

Прикрыла глаза, чтобы сдержать свои эмоции. Он крепит меня к себе, а в кармане ключи. Оставалось только захлопать в ладоши, чего я, конечно, делать не стала.

Мы, никем незамеченные со стороны лагеря, проследовали до автомобиля ментов и на пару с сержантом устроились на заднем сиденье. Вояки забрались в свои джипы, развернулись и поехали по дороге, а младший сержант пристроился им в кильватер.

Автомобили двигались не спеша, чтобы не поднимать пыль, хотя это и не особо влияло, и выдерживали между друг другом расстояние метров сто. Объехали овраг и покатили вдоль моря. Справа — обрыв, слева — скала, поэтому я принялась подыскивать место для активных действий.

Не успела. Навстречу головной машине выскочил ещё один УАЗик и перекрыл дорогу. Когда мы подъехали ближе, генерал сидел на земле, около него суетился капитан, а чуть поодаль Каренин, словно Балу, расшвыривал офицеров, как мартышек в мультике.

Едва сдержалась, чтобы не выматериться. Ну так всё прекрасно шло.

Младший сержант высунулся, чтобы лучше разглядеть, что происходит, а я, резко развернувшись, угодила пальцами левой руки сержанту в горло. Упёрла правую ногу в пассажирское сиденье и коленом добавила в лицо.

Подняла левую ногу, прикидывая, куда лучше заехать водителю, но в этот момент он оглянулся, и его взгляд застыл у меня между коленками.

Вот пишут же на пачках сигарет: «Курение вредит вашему здоровью».

Могли бы и для ментов какую доктрину придумать и повесить на входе в РОВД:

«Если вас бьёт женщина, не нужно отвлекаться на её симпатичные кружевные трусики — очень плохо могут закончиться такие смотрины».

Для него плохо и закончились. Я выпрямила ногу, впечатывая каблук под нос, чтобы если и повредить ему шнобель, то живым оставить. Поохает несколько минут, размазывая кровь по лицу, как сопли, и очухается.

Трупы Каренину только во вред могли пойти, достаточно, что он генералу по морде зарядил.

Развернулась, засунув левую руку в карман сержанту, вылавливая ключик, и, освободившись от наручников, обернулась.

Каренина в это время двое поднимали на ноги, а остальные трое веером стояли перед ним. Так увлеклись, что даже не расслышали посторонних звуков за спиной.

Генерал в одиночестве продолжал сидеть на земле, потирая ушибленную челюсть. Опасности в данный момент не представлял, и я сразу сосредоточила своё внимание на пятёрке, пока ни один из них не успел оглянуться.

Первым, кто увидел меня, был рыжий лейтенант, как раз поднимая Каренина, стал разворачиваться. Успела заметить его расширяющиеся глаза и ушла в прыжок.

Старлей, находящийся в центре троицы, получив удар по шее, приложился головой о лицо лейтенанта, и они оба мгновенно потеряли интерес к происходящему, заваливаясь на землю. Хорошо столкнулись. Звук получился как дубиной по дереву. Перекатилась вправо, подбивая под колени крайнего, и когда его голова оказалась передо мной, въехала кулаком в челюсть, едва сама не взвыв от боли. Выпрямилась, оценивая оставшихся двух противников. Один продолжал поддерживать Каренина, который едва стоял на ногах, а вот самый старший из них, капитан, начал разворачиваться ко мне. Очень вовремя.