Ортензия – Оторва. Книга седьмая (страница 20)

— Но ты не выглядишь на 34 года, — снова заревел бородатый мужик, и мне захотелось ему сломать палец, который он направил в мою сторону.

Лишь понимая, что ничем хорошим это не закончится, я взяла себя в руки и сказала:

— Во-первых, уважаемый, к незнакомой женщине на «ты» не принято обращаться, во всяком случае, человеку благородного происхождения. А во-вторых, где вы были пять минут назад, когда я рассказывала о Янине Жеймо? У неё в роду, между прочим, все девочки в сорок лет выглядели шестнадцатилетними.

— Так это у Янины Жеймо, — усмехнулся бородач, оглядываясь и призывая в свидетели весь салон, — а вы здесь при чём? — Он всё же решил не выглядеть быдлой и обратился ко мне на «вы».

— Да как при чём? — я повысила голос. — Так я и есть Ева Илларионовна Жеймо. Янина Жеймо — моя родная бабушка!

Глава 12

— Батюшки! — бабулька лет семидесяти, сидевшая за бородатым мужиком, всплеснула руками. — А я всё думаю, кого же ты мне напоминаешь, деточка.

Ничего так бабулька, вполне упитанная, с огромным цветастым платком, который полностью закрывал ей волосы. Как у Рады из фильма «Табор уходит в небо», Я изначально подумала, что она цыганка, хотя кожа совершенно не соответствовала. Загорелая, отдохнувшая, но вроде не цыганистая.

Ещё мысль проскочила: крепкая бабушка. Перенесла критическую перегрузку с неплохим «G» и давление испытывала не маленькое, а поди ж ты, чувствовала себя вполне комфортно и даже улыбалась, оглядываясь на остальных пассажиров.

В двадцатых годах следующего века женщины в её возрасте, если бы и не крякнули, когда их в кресло вдавливать начало, то на ближайшие несколько лет забыли, что такое улыбка, и срочно нуждались в собеседовании с Натальей Валерьевной. В успокоительных укольчиках и прочем. А эта ничего, вполне бодренькая и весёлая. И меня «деточкой» назвала. Вот что значит продукты без ГМО. Всё натуральное.

— Заметили? Ну как же, — продолжила бабулька разглагольствовать, — вспоминайте. Фильм «Чужой пиджак». Янина Жеймо там Гульку играет, и волосы у неё чёрные в фильме. И короткие, — женщина подложила под свои щёки тыльную сторону ладоней, — вот такие, как у неё, — и она указала на меня, — лицо, она вылитая молодая Янина Жеймо. И как я сразу не догадалась, ума не приложу.

Как-то само собой сглотнула от такого сравнения. Я, кроме «Золушки», и не видела Жеймо в других ролях никогда. А уж то, что Бурундуковая на неё похожа, реально засомневалась. Но в целом это мне только на руку было. Сделала несколько едва заметных поклонов. Вроде как кивок, но при этом слегка подала шею вперёд. Типа поблагодарила, ну не книксен же делать. Пролетариат этого наверняка не одобрил бы.

— Девонька, ты мне черкни свою подпись для моей внучки, — продолжила бабушка, — она ох как любит фильм «Золушка», передать тебе не могу.

— И мне, — сказала женщина лет сорока, выуживая из сумочки ручку и стопку открыток.

— Подождите, подождите, — остановила я их, заметив, что ещё с десяток пассажирок стали копаться в своей ручной клади. — Мы приземлимся, и я обязательно всем желающим оставлю автографы и даже селфи сделаем, но сейчас мне нужно в кабину, занять место пилота.

— Что сделаем? — переспросил кто-то.

— Э-э-э, — протянула я, — сфотографируемся на память, если захотите. Всем рейсом.

— Конечно, конечно, дорогая моя, — довольным голосом подтвердила бабулька и внезапно захлопала в ладоши.

Ещё несколько женщин поддержали её, а через пять секунд уже весь салон громко аплодировал, словно я и была той самой Жеймо, которая только что на подмостках отыграла какую-то роль и теперь вышла раскланяться.

— Спасибо, спасибо, — я сделала пару поклонов и помахала руками, призывая меня дослушать.

Хорошо хоть почти сразу отреагировали, а не потребовали чего-нибудь на бис.

— А сейчас, товарищи, я вас прошу быть пристёгнутыми и по салону лишний раз не ходить. Мы совсем скоро пойдём на посадку.

И, продолжая улыбаться, развернулась, чтобы вернуться в кабину.

Лицо у Жанны было по-детски наивно изумлённое, как у ребёнка, на глазах у которого из пустой шляпы извлекли кролика. За её спиной бортпроводницы, высунувшись из-за занавески, все имели такое же выражение. Даже рты одинаково открыли и, вкупе с форменной одеждой, выглядели сёстрами-близнецами.

А вот у безопасника лицо было, мягко говоря, какого-то землистого оттенка. Видела такой цвет у героев фильма про Великую Отечественную войну, которые попали под артобстрел. Но там зрителю показывали усталых, давно немытых людей, у которых уже земля въелась в кожу, а вот откуда у старлея такой цвет образовался, совершенно было непонятно. И ведь пять минут назад, когда ещё были в кабине, он выглядел вполне румяным. А кроме землистого оттенка, лицо у него словно разрезалось на три треугольника, каждый из которых жил своей жизнью. Это если представить, что от точки, которую рисуют себе индусы на лбу, провести две линии к краям подбородка. Левый глаз слегка увеличился в размерах и принял форму идеального круга или почти идеального. И смотрел на меня изумлённо-ошарашенно. Кончик брови при этом склонился вниз, добавляя к этой части лица нечто трагическое.

Подбородок заострился, а губы были слегка раскрыты, словно он хотел сообщить очень важную новость. Но от осознания смысла новости, которую ему требовалось донести до народа, он до такой степени был напуган, что язык прилип к нёбу.

Последний треугольник, а именно правый глаз, бровь и часть скулы, с удовольствием перенёс бы на холст какой-нибудь художник, сделав его произведением искусства. А ещё как смотрел этот глаз на меня через узкую щелку! Настороженно и злобно.

Я скосила свой взгляд в сторону, чтобы не остаться заикой от физиономии безопасника, и прошмыгнула мимо расступившихся стюардесс в кабину, мельком глянув на пилота, которого уложили в закутке тамбура на коричневое покрывало. Даже небольшую подушку подложили под голову. Куда утащили штурмана, мне было неизвестно, но здесь он точно бы не поместился, так что, скорее всего, его тоже отнесли в хвост самолёта.

Старлей явно не собирался меня отпускать просто так. Он ринулся следом и, едва мы оказались подальше от любопытных глаз, схватил меня за плечо и, развернув к себе, зашипел сквозь зубы.

Язык, вероятно, ещё не отклеился, а сказать ему хотелось многое. Вот и шипел злобно, как змея.

— Ты не могла сразу сказать? — наконец просипел он.

— Что сказать? — я сбросила его руку с плеча и стала протискиваться на своё место.

Женщины, заинтересовавшись вопросом, оглянулись обе на старлея.

— Что сказать? — повторила мой вопрос Екатерина Тихоновна.

— Что сказать, что сказать, — пробурчал старлей злобно, — чтобы мы не нервничали, могла же всё объяснить.

Наталья Валерьевна попыталась оглянуться на Екатерину Тихоновну, причём через правое плечо, вывернув голову почти на сто восемьдесят градусов. Не удалось, и она, поерзав в кресле, развернулась в другую сторону.

И что хотела увидеть на лице Екатерины Тихоновны? Полное понимание? И откуда ему там взяться, если этот дуралей сам не разобрался?

— Кто что кому объяснить? — спросила Наталья Валерьевна, снова разворачиваясь. — О чём это ты, Игорь?

Обратилась на «ты», вероятно, решив, что в нашей ситуации церемониться с именем и отчеством необязательно.

— О чём? — спросил Игорь. — О ней, конечно. Я-то должен был догадаться, когда она про женщину-пилота рассказывала. Но она так обтекаемо прошлась, попробуй распознать. И зачем, спрашивается, зачем от нас скрывать, кто она на самом деле?

Что-то часто у меня брови стали взлетать. Но нужно же быть таким придурком, чтобы поверить в мою сказочку, которую я выдала пассажирам. Им, понятно, хотелось верить, что на борту есть пилот и беспокоиться не о чем, да ещё бабулька внезапно признала во мне внучку. Но он то находился здесь, в кабине, всё время и слышал все разговоры. Как же у него мозги в сторону съехать должны были, чтобы мою ересь принять за правду?

— Да о чём ты? Можешь нормально объяснить? — снова спросила Наталья Валерьевна.

Старлей внезапно насупился, как ребёнок.

— Или вы изначально всё знали? Ну, конечно, знали, вы ведь вместе летите, — он хлопнул себя по лбу, — айкью выше, может мгновенно оценить ситуацию, принять правильное решение. Приземлимся, я рапорт подам, так и знайте.

— Что подашь? — в голосе у Натальи Валерьевны было столько изумления, что я, не удержавшись, громко хихикнула.

— Жалобу, говорит, подаст, — сообщила я громко, — коллективную в соответствующие органы.

— Да ты можешь объяснить нормально, в чём дело? — не выдержав, повысила голос Наталья Валерьевна.

— А то вы не знали, что её родная бабушка — Янина Жеймо? — с сарказмом произнёс старлей.

Я в этот момент пристёгивала ремень безопасности. Услышав последние слова «безопасника», не выдержала и, согнувшись, едва не врезалась головой в штурвал, вовремя остановилась. Но хохотом прорвало на всю кабину.

Обернулась. Увидела глаза женщин, направленные на меня, и заржала ещё громче:

— И что вы на меня смотрите? Это он сказал. — Я кивнула на старлея.

Чтобы успокоиться, а то мой смех можно было принять за истерический, во всяком случае, Наталья Валерьевна запросто могла это сделать, я перевела взгляд на инженера, который сидел в наушниках, крепко двумя руками сжимая штурвал, а потому нас и не слышал, и помахала рукой, привлекая его внимание.