Орсон Кард – Звездные дороги (страница 77)

Так что еще до того, как Бонито отметил свой второй день рождения, к ним пришли из Международного флота, чтобы провести свои тесты.

– Хотите украсть у меня сына? Украсть его у Испании?

Молодой офицер терпеливо заметил, что Испания, по сути, является частью человечества и что все человечество ищет среди своих детей самые выдающиеся военные умы, чтобы те возглавили борьбу за выживание против жукеров, чудовищной расы, которая прилетела два поколения назад, истребляя людей словно плесень, пока их не уничтожили великие герои.

– Еще немного, и все было бы кончено, – сказал офицер. – Что, если ваш сын – новый Мэйзер Рэкхем, а вы его не отпустите? Думаете, жукеры остановятся у испанских границ?

– Мы поступим так же, как поступали всегда, – ответил Амаро. – Укроемся в наших горных крепостях, а потом вернемся, отвоевывая Землю город за городом, селение за селением, пока…

Но молодой офицер изучал историю и лишь улыбнулся в ответ:

– Мавры захватили испанские селения и правили ими. Жукеры попросту сровняют их с землей – что вы тогда сможете отвоевать? В Испании оставались христиане, которых освободили ваши предки. Собираетесь обратить жукеров в свою веру, чтобы те восстали против королев и присоединились к вашей борьбе? С тем же успехом можно пытаться убедить человеческие руки взбунтоваться против мозга.

Амаро лишь рассмеялся:

– Я знаю многих, против кого взбунтовались собственные руки – да и другие части тела тоже!

Будучи адвокатом, Амаро был далеко не глуп и понимал всю тщетность попыток сопротивляться МФ. Осознавал он и великую честь иметь сына, которого Флот хотел у него забрать. Собственно, жалуясь всем на тиранию «интернационалистов – похитителей детей», он на самом деле по-своему хвастался, что породил возможного спасителя мира. Крошечный мигающий монитор, вживленный в позвоночник его сына у основания черепа, стал для отца чем-то вроде божественного знака.

А затем Амаро начал окружать сына губительной любовью.

Мальчику, которого мир хотел забрать у Амаро, ничего не запрещалось. Как только он научился ходить и пользоваться туалетом, перестав быть обузой, он не отходил от отца ни на шаг. А когда Амаро был дома, маленькому Бонито позволялись любые капризы.

– Мальчику хочется полазить по деревьям – почему бы ему не разрешить?

– Но он же совсем малыш и забирается так высоко. Что, если он упадет?

– Мальчишки и лазают, и падают. Думаешь, мой Бонито недостаточно для этого крепок? Как он иначе чему-то научится?

Когда Бонито отказывался идти спать или выключать свет, поскольку ему хотелось почитать в кровати, Амаро говорил жене:

– Ты что, хочешь задавить в нем гения? Если его ум активнее ночью, то пытаться его ограничивать – примерно то же самое, что требовать от совы охотиться только днем!

А когда Бонито требовал сладостей, Амаро обеспечивал в доме их неограниченный запас, говоря:

– Ему самому рано или поздно надоест.

Но все это далеко не всегда приводило к результатам, каких можно было ожидать, – ибо Бонито, сам того не сознавая, стремился спастись от отцовской любви. Слушая отца и понимая намного больше, чем догадывался Амаро, Бонито сообразил, что отец ждет именно того, чтобы сладости ему надоели, – и больше их не просил. Коробки с конфетами лежали нетронутыми, и в конце концов их пожертвовали местному приюту.

Точно так же Бонито преднамеренно падал с деревьев – сперва с нижних веток, потом со все более высоких, учась преодолевать страх высоты и избегать синяков. Затем он признался самому себе, что ночной образ жизни не для него: прочитанное в полудреме плохо запоминается наутро, зато прочитанное днем после хорошего сна надолго остается в памяти.

Фактически Бонито был прирожденным учеником, и даже если бы его наставник ничему его не учил, Бонито все равно учился бы сам. Он слышал все – даже то, что не произносилось вслух.

Когда Бонито исполнилось пять, он наконец осознал, что у него есть мать.

Нет, конечно, он знал ее и раньше, прибегая к ней со своими царапинами или когда ему хотелось есть. Всю свою жизнь он ощущал ласку ее рук и слышал ее мягкий голос. Она была для него как воздух. Отец был ослепительным солнцем в ярко-голубом небе, а мать – землей под ногами. От нее исходило все, но Бонито не видел ее, настолько был ослеплен.

Но однажды Бонито переключил внимание со знакомой проповеди отца на одного из гостей, пришедших его послушать. Мать принесла поднос простой еды – нарезанные фрукты и сырые овощи. Но к ним добавилась тарелка сладкого апельсинового печенья, которое она иногда пекла, и Бонито случайно заметил, как гость взял печенье, отломил кусочек и положил в рот.

Внезапно он перестал кивать в такт словам отца – и жевать тоже. На мгновение Бонито показалось, будто тот собирается вынуть кусочек печенья изо рта, но на самом деле гость наслаждался угощением. Подняв брови, он взглянул на печенье в своей руке и с благоговейным видом положил в рот еще кусочек.

Бонито наблюдал за выражением его лица. Экстаз? Нет, скорее простое удовольствие.

А затем гость покинул собравшихся вокруг отца обожателей и направился в кухню. Бонито последовал за ним, услышав:

– Сеньора, могу я взять с собой вашего печенья?

Мать залилась румянцем и застенчиво улыбнулась:

– Вам понравилось?

– Не стану наносить вам оскорбление, прося рецепт, – ответил гость. – Я знаю, что состав этого печенья невозможно описать словами. Но прошу вас, позвольте мне взять немного с собой, чтобы съесть у себя в саду и поделиться с женой.

Охотно завернув большую часть оставшегося печенья, мать отдала его гостю, который поклонился, беря пакет.

– Вы тайное сокровище этого дома, – сказал он.

При этих словах взгляд матери похолодел, и Бонито сразу же сообразил, что гость пересек некую невидимую черту. Тот тоже это понял.

– Сеньора, я вовсе не пытаюсь с вами флиртовать. Я говорю от чистого сердца. То, что говорит ваш муж, я могу прочитать или услышать от других. Но то, что делаете вы, я могу получить только из ваших рук.

Снова поклонившись, он вышел.

Бонито знал, что апельсиновое печенье вкусное, но только теперь понял: оно вкусное настолько, что его ценят даже незнакомые люди.

Когда гость ушел, мать начала негромко напевать себе под нос. Бонито вернулся в гостиную, успев увидеть, как гость быстро попрощался с отцом и поспешно удалился, сжимая в руках пакет с печеньем.

Бонито даже позавидовал незнакомцу – это печенье весь следующий день мог бы есть он сам. Но отчасти он и гордился матерью, чего раньше никогда не случалось. Он инстинктивно понимал, что должен гордиться отцом, и чувство это только усиливалось, когда гости поворачивались к нему, прощаясь с отцом, и говорили что-то вроде: «Тебе так повезло, что ты живешь в доме этого великого человека», или не столь прямо: «Ты живешь там, где бьется сердце Испании». Речь, однако, всегда шла об отце.

Но не в этот раз.

Так Бонито начал осознавать, что у него есть мать. Он замечал, как много ей приходится трудиться, чтобы отец мог жить своей жизнью, как она общается с торговцами, с садовником и служанкой, помогавшей ей на кухне, как делает покупки на рынке, как любезно разговаривает с соседями. Весь мир приходил в их дом, чтобы встретиться с отцом; мать выходила к гостям и благословляла их своей добротой и заботой. Отец говорил – мать слушала. Отцом восхищались – мать любили, ей доверяли и нуждались в ней.

Отец не сразу заметил, что Бонито уже не всегда с ним и порой тому просто не хочется никуда идти.

– Ну конечно, – рассмеялся он. – В суде тебе наверняка скучно!

Однако Бонито почувствовал, что отец слегка разочарован, и ему даже стало немного жаль его. Но ему не меньше нравилось ходить с матерью, ибо теперь он понимал, что та – настоящий мастер своего дела.

Отец выступал перед заполненными людьми залами, полностью занимая их внимание и вызывая у них радость, волнение, а иногда и гнев. Мать разговаривала только с одним человеком зараз, и они расставались довольными друг другом, пусть и на время.

– Чем ты сегодня занимался? – спросил отец.

Бонито совершил ошибку, ответив во всех подробностях:

– Мы с мамой ходили на рынок и зашли к госпоже Феррейре, той даме из Португалии. Ее дочь чем-то ее очень расстроила, но мама сумела ей объяснить, что та все-таки поступает вполне благоразумно. Потом мы вернулись домой, и мама с Нитой приготовили лапшу для супа, а я помогал просеивать муку, потому что у меня это очень хорошо получается и нисколько не утомляет. Потом я пел ей песни, пока она заполняла счета. У меня очень приятный голос, папа.

– Знаю, – кивнул отец, но все же озадаченно посмотрел на сына. – Сегодня у меня было очень важное дело. Я смог вернуть бедной семье землю, которую несправедливо забрал банк из-за того, что банкиры не проявляют к беднякам той терпимости, которую они проявляют к богачам. Я потребовал от шестерых богачей дать свидетельские показания о полученных ими от банка услугах – превышении кредита и отсрочках выплат. И дело даже не дошло до суда – банкиры пошли на уступки, вернув землю и простив просроченные проценты.

– Поздравляю, папа.

– Но, Бонито, ты не увидел всего этого. Ты остался дома, а потом ходил за покупками, слушал сплетни, сеял муку и пел песни вместе с мамой.

Бонито не понял, что имел в виду отец, пока не сообразил, что и Амаро точно так же не понял его самого. Отец просто завидовал, что Бонито решил провести день с матерью.