Орсон Кард – Ксеноцид (страница 71)
– Это дело рук Воителя! Воителя и его лес мы накажем!
– Проучить их!
– Бей свинксов!
– Пали!
– Огонь!
Тишина, словно все замерло. Затишье. Представившаяся возможность.
«Думай, подбирай правильные слова. Придумай что-нибудь, чтобы отвлечь их, вернуть, ведь они ускользают от меня. Они – часть моего тела, часть моей души, но сейчас они отрекаются от меня. Один болезненный спазм – и я потеряю контроль, если он у меня когда-нибудь был, этот контроль. Что я могу сказать в эту краткую секунду всеобщей тишины, что мне сделать, как привести их в чувство?»
Долго, слишком долго. Сомнения Грего чересчур затянулись. В этот краткий миг затишья откуда-то сзади прозвучал голос мальчика, еще совсем ребенка, исполненный детской невинности голосок, который пробудил во всех сердцах жуткий гнев и ненависть, требующих немедленного действия. Ребенок крикнул:
– За Квима и Иисуса Христа!
– Квим и Христос! Квим и Христос!
– Нет! – заорал Грего. – Подождите! Не смейте этого делать!
Они обтекли его жаркой волной, сбили с ног. Он попытался подняться, кто-то наступил ему на руку. Где же табуретка, на которой он стоял?
«Вот она, вцепиться в нее, не позволить им затоптать меня, они затопчут меня насмерть, если я не встану, я должен двигаться вместе с ними, подняться и идти с ними, бежать с ними, иначе они сомнут меня, сотрут в порошок».
Они неслись мимо него, завывая во всю глотку, что-то выкрикивая на бегу. Буйство перекинулось с площади на поросшие травой улицы; то тут, то там загорались небольшие факелы, люди кричали: «Огонь!», «Жги их!», «Квим и Христос!» Подобно потоку лавы, вырывающемуся из квадратного жерла городской площади, толпа текла в сторону леса, замершего в ожидании на возвышающемся неподалеку холме.
– Господи Исусе, что они творят?!
Это была Валентина. Грего стоял на коленях, бессильно навалившись на табурет. Она глядела толпе вслед – «кратер» уже опустел и даже «остыл», люди огненной волной неслись прочь от места, где, собственно, и зародилась эта огненная волна.
– Грего, самоуверенный сукин сын, теперь-то ты видишь, что натворил?!
«Я?»
– Я собирался вести их на Воителя. Я хотел, чтобы справедливость свершилась.
– Идиот, ты же физик! Ты что, никогда не слышал о принципе неопределенности?
– Это квантовая физика. Филотическая физика…
– Физика толпы, Грего. Эти люди никогда тебе не принадлежали. Это ты им отдался. А теперь, использовав тебя, они собираются уничтожить лес, где живут наши лучшие друзья, самые преданные наши сторонники среди пеквениньос. Что нам делать дальше? Это война – война между людьми и пеквениньос, если только последние не обладают в буквальном смысле слова нечеловеческим терпением. И война эта будет на нашей совести.
– Воитель убил Квима.
– Единичное преступление. А ты здесь положил начало массовым зверствам.
– Я ничего такого не делал!
– С тобой говорил епископ Перегрино, тебя предупреждал мэр Ковано. Я лично умоляла тебя. А ты все равно поступил по-своему.
– Вы предупреждали меня о беспорядках, но такое…
– Дурак, это и есть беспорядки. Погромы. Массовая бойня. Избиение младенцев. Мы наконец-то ступили на долгую и ужасную дорогу, ведущую прямиком к ксеноциду.
– Вам не удастся свалить все это на меня одного!
Ее лицо, такое жуткое в падающем сверху лунном свете, в свете, вырывающемся из дверей и окон баров, и голос:
– Я обвиняю тебя только в том, что ты сделал. Ты запалил огонь в жаркий, засушливый, ветреный день, а ведь тебя предупреждали. Вот в чем я тебя обвиняю, и если ты отказываешься признавать последствия собственных поступков, значит ты действительно недостоин человеческого общества, и я искренне надеюсь, что всю оставшуюся жизнь ты проведешь за решеткой.
И она ушла. Куда? Что она собирается делать? Нет, она не может оставить его здесь одного. Это несправедливо – бросать его вот так. Всего несколько мгновений тому назад он чувствовал себя громадным и сильным, внутри билось пять сотен сердец, он ощущал присутствие пяти сотен умов, пятьсот ртов выкрикивали его слова, у него выросла целая тысяча рук и ног. А теперь все это куда-то подевалось, словно его гигантское новое тело умерло. От него осталась дрожащая тень человека, один-единственный маленький червячок души, лишенной той мощной плоти, которой она только что правила. Грего никогда не испытывал такого приступа страха. Они чуть не растоптали его, так торопились убивать…
И все равно они принадлежат ему. Он создал их, сплотил в единую толпу, и пусть даже они не поняли, для чего он их сотворил, их все еще вел гнев, который
Что же ему делать?
Надо остановить их. Снова взять контроль в свои руки. Встать перед ними и умолять, умолять остановиться. Ведь они же нацелились не на тот далекий лес, где росло свихнувшееся дерево-отец по имени Воитель, они собирались жестоко расправиться с пеквениньос, которые были его друзьями, пусть даже он не особо их и любил. Надо остановить толпу, иначе кровь будет на его руках, ее будет вовек не отмыть, не оттереть, печать позора ляжет на него.
Грего побежал – по истоптанной дороге, по улицам города, трава на которых обратилась в прах. Он бежал, пока в боку не закололо. Тяжело дыша, он нырнул в дыру в изгороди, когда-то проделанную совместными усилиями, – где же дезинтефационный барьер, когда он так необходим? Почему его никто не включил?.. Грего бежал и бежал туда, где в небо уже устремился столб пламени.
– Остановитесь! Потушите огонь!
– Жги, жги!
– За Квима и Христа!
– Умрите, свиньи!
– Вон одна, уходит!
– Бей ее!
– Пали!
– Деревья недостаточно сухие – огонь не занимается!
– А, вот, пошло, пошло!
– Рубите дерево!
– Вот еще одна свинья!
– Смотрите, эти сволочи пытаются нападать!
– Разделаем их на кусочки!
– Ну-ка, дай-ка мне косу, тебе, я вижу, она без надобности!
– Давай на кусочки эту свинью!
– За Квима и Христа!
Брызнула фонтаном кровь, ее капли попали Грего прямо на лицо, пока он пробивался к центру бойни, пытаясь остановить их.
«Знал ли я его? Узнал ли я голос этого пеквениньо, прежде чем он обратился в нечленораздельный вопль агонии и смерти? Я ничем не смогу помочь ему, они зарубили его. Ее. Зарубили ее. Жену. Жены всегда стараются держаться в отдалении. Значит, мы почти в центре леса, а этот гигант, должно быть, материнское дерево».
– Вот оно, дерево-убийца, во всяком случае, очень похоже!
По всему периметру поляны, в центре которой росло громадное дерево, деревья поменьше внезапно начали изгибаться, клониться к земле и переламываться посередине. На мгновение Грего даже показалось, что это люди их срубают, но потом он понял: рядом с этими деревьями никого нет. Стволы ломались сами, гибли, лишь бы сокрушить опьяненных кровью людей – они приносили себя в жертву, чтобы спасти материнское дерево.
И это сработало. Хоть и ненадолго, но это остановило убийц. Со всех сторон раздавались отчаянные вопли, дюжина или две людей полегли под падающими стволами. Некоторых сразу задавило, другим переломало руки-ноги. Но скоро не осталось ни одного дерева, только материнское древо высилось на поляне – ствол весь пошел волнами, словно что-то ломало дерево изнутри, кора начала раздаваться.
– Не трогайте ее! – что было сил закричал Грего. – Это дерево-мать! Она ни в чем не виновата!
Но его отчаянный крик потонул в воплях раненных и придавленных деревьями людей. Ими овладел панический ужас, когда они поняли, что лес способен ответить им и что здесь вершатся не отмщение и справедливость – здесь разгорелась настоящая война и участвуют в ней две стороны.
– Сжечь его! Сжечь его!
Скандирующие голоса звучали достаточно громко, чтобы почти заглушить стоны умирающих. А ветви рухнувших деревьев теперь протянулись к материнскому древу. Люди поджигали эти ветви, и те с легким шипением воспламенялись. Кое-кто уже пришел в себя и успел понять, что, если загорится дерево-мать, огонь перекинется и на придавленных упавшими стволами людей; несколько человек бросились вытаскивать товарищей из-под стволов. Но для большинства, опьяненного пролившейся кровью и легким успехом, древоматерь была Воителем, убийцей. Для них в этом мире все было чуждо; перед ними стоял враг, который держал их в пределах изгороди, этакий земельный лорд, который не позволяет выходить за пределы маленького клочка земли, на котором они ютились, тогда как вокруг раскинулись бескрайние равнины планеты. Для них дерево-мать олицетворяла злобного властителя, неизвестного и опасного, и теперь они вольны были расправиться с тираном.
Грего охватили отвращение и ужас, в его ушах звенели вопли попавших в ловушку людей, на которых надвигался огонь, вой тех, кого настигла огненная волна, триумфальное скандирование колонистов, чьими руками были совершены все эти убийства.
– За Квима и Христа! За Квима и Христа!
Грего чуть не бросился бежать прочь, прочь отсюда. То, что он видел, чувствовал, слышал, было невыносимо: ярко-оранжевые языки пламени, запах горелой человеческой плоти и треск живого дерева.