Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 26)

Она открыла следующий ящик. Там тоже лежали духи, а рядом – косметические средства для омоложения кожи и придания блеска разным частям лица, маленькие пудреницы, крем «Шанель» для предотвращения сухости кожи и возвращения ей естественного розового оттенка.

Она позвонила подруге-психиатру узнать, что делать с одеждой и духами, явно показывающими, что Люсия не ожидала столь скорой смерти. Подруга-психиатр, рыдая на том конце провода, сказала ей ничего не трогать. Если Старшей Дочери так хочется, пусть возьмет два-три флакона духов, пробники косметики и несколько блузок, но вот к этому, этому и этому пусть не притрагивается. И, пожалуйста, еще и к этому. Только пусть она заберет черный плащ, который они вместе купили на распродаже в Лондоне, она не может его видеть. Подруга-психиатр стала на мгновение такой сентиментальной, не похожей ни на себя, ни на психиатра.

Во время недели траура семью навестил профессор из Открытого университета, которому недавно исполнилось семьдесят пять. До семидесяти он работал полгода в Израиле и полгода в Ратгерском университете в Нью-Джерси. Когда ему исполнилось семьдесят, он решил, что будет жить и работать только в Израиле. За все время болезни Люсия не получила от него ни единой весточки и, конечно же, он не приехал, когда она лежала при смерти, ведь у него уже был другой роман. Все-таки он навестил семью в неделю траура: вошел в открытую дверь и пожал руку брату, который проявил большое уважение и церемонно поклонился. Жена брата тоже разволновалась: все-таки профессор, да еще и многократный лауреат. Он посидел на диване, покрытие для которого Люсия купила в «ИКЕА» (она покупала его дважды: после первой покупки Старшая Дочь случайно пролила на него кофе, и пятно было невозможно отстирать), выразил соболезнование семье, в том числе престарелому отцу, и поспешил обратно по своим делам.

Поскольку она умерла зимой, весьма вероятно, он был в длинном черном шерстяном пальто, шея закутана черным шерстяным шарфом, а на голове – черный берет. После стольких лет в Иерусалиме, где он работал до пенсии, и на Манхэттене (когда он преподавал в Нью-Джерси), он, конечно же, надел черный берет.

Умная и щедрая Люсия дарила ему превосходные идеи для толстых книг в обмен на его любовь. Она не скупилась и на ценные советы: как ему вести себя с проблемным сыном и с ненормальной женой, которую он со временем бросил, предварительно избив. Ее советы были умело вплетены в его книги и его жизнь, никаким пинцетом их оттуда не вытащить.

Одно можно сказать наверняка: когда у профессора Открытого университета начинается роман, он вначале хочет убедиться, что это серьезно, и лишь потом ищет презервативы хорошего качества со скидкой.

Как-то раз на Манхэттене он зашел в аптеку и приобрел там сто двадцать пять качественных кондомов по акции: «Сто и двадцать пять бесплатно».

Профессор и Люсия всегда занимались сексом на тонком сохнутовском[37] матрасе, разложенном у нее на полу. Люсия стелила на матрас самые дорогие простыни, которые ухитрялась достать, и перед его приходом опрыскивала их духами, подходящими к времени года.

Пять лет профессор приходил к ней на этот матрас, и ни разу ему не пришло в голову купить ей матрас потолще, не говоря уже о настоящей кровати. Матрас ему не мешал. Может, ему даже нравилось заниматься сексом на матрасе.

Люсия отдавала ему часть себя, и однажды он тоже принес подарок: две тяжеленные статуэтки Кадишмана[38], которые Старшая Дочь хранила у себя в тот год, который Люсия провела в Англии. Люсия уехала за границу, чтобы прийти в себя после завершения романа.

Как-то раз, еще до поездки в Англию, один из купленных профессором по акции презервативов порвался, и Люсия забеременела. То были две недели огромного счастья для нее и бесконечных препирательств с его стороны. Профессор хотел, чтобы она сделала аборт, а Люсия хотела ребенка. Ее часики тикали, ей было уже под сорок.

В те две недели тишину квартиры постоянно нарушал звук телефонного звонка. Профессор звонил много раз в день. Попадая на автоответчик с испанским акцентом Люсии, он делал вид, будто не в курсе такой технической новинки, и бесконечно повторял: «Алло, алло, алло», – пока не кончалось время записи.

Когда она брала трубку, профессор кричал, требуя, чтобы она избавилась от плода. Он кричал, что она разрушает жизнь будущему ребенку, потому что у нее нет никого, кто помог бы его растить. Ведь он, профессор, не будет ей помогать. Разумеется, он не будет помогать ни ей, ни ребенку.

– Что у тебя есть? Две статуэтки Кадишмана, которые дал тебе я, – сказал он ей однажды.

Эти слова так ужаснули ее, что случился естественный выкидыш. Дело было доведено до конца гинекологом, учившимся в восьмидесятые годы вместе с подругой-психиатром на медицинском факультете Тель-Авивского университета.

В течение траурной недели появилась и психоаналитик школы Лакана, коллега умеющей при надобности связывать людей подруги-психиатра классического направления в больнице «Шалвата», где та наконец-то получила постоянную ставку. Отношения психиатра и подруги Люсии с ее коллегой-психоаналитиком, терапевтом Люсии, были сдержанными. Когда на похоронах Люсии они сидели рядом на камне, каждая из них всем своим видом показывала, что давно уже терпеть не может другую.

Психоаналитик, как и профессор, не навестила Люсию, когда та была при смерти. Наверное, агония не входит в область психоанализа. Психоанализ заканчивается, когда человек теряет сознание или уезжает в больницу в леопардовых туфлях, чтобы больше никогда не вернуться. Более того, за два года до смерти Люсии, в ту неделю, когда стало известно, что она тяжело больна, психоаналитик сказала Старшей Дочери (также ее пациентке), что ей второй раз доводится помогать пациентке готовиться к смерти. Один ее глаз пролил слезу, но второй только покраснел; слеза так и не появилась, несмотря на все усилия.

Каждый установил время прихода для выражения соболезнования в соответствии с границами и нормами, диктуемыми его жизненной теорией. Например, поэтесса с ужасающим взглядом, словно позаимствованным из фильма «Сияние» – Люсия редактировала в кафе ее стихи и вообще была движущей силой этой сомнительной особы, – не появилась ни на похоронах, ни в доме во все дни траурной недели. На вопрос Старшей Дочери, что помешало ей прийти, она ответила: «Разве это вернет умерших?»

В передней части дома, где жила Люсия, было восемь квартир. После косметического ремонта во всех окнах поставили одинаковые стекла. На стеклах квартиры Люсии все время появлялись городская пыль и плевки летучих мышей с фикусов проспекта Хен. Окна постоянно протирал нанятый домовладелицей уборщик.

На сей раз хозяйка настаивала на беспрекословном соблюдении всех требований. После того как прежняя жилица умерла быстрой и загадочной смертью, она подыскивала обычного, не загадочного жильца не старше сорока, желательно лет тридцати пяти, который бы хорошо зарабатывал в крупной и известной компании.

Когда Люсия въехала в квартиру и заплатила наличными за год вперед, строгая хозяйка поверила, что судьба ей улыбнулась, послав превосходную жилицу, которая никуда не денется как минимум лет десять. Но прошло всего полтора года, и она умерла в пятьдесят два, в расцвете сил и красоты, не то что та, другая, в таком же состоянии, которая после тяжелого многоэтапного лечения давно уже катается в кресле-каталке по аллее с сиделкой-филиппинкой.

Но сейчас хозяйке никак не удавалось найти подходящего жильца. Даже те, что проявляли интерес к квартире, услышав, что прошлая обитательница безвременно умерла, призадумывались: может, тут что-то не то в этих стенах, в карме или в кондиционере, и поспешно уносили ноги.

Домовладелице принадлежат несколько квартир на лучших улицах Тель-Авива – Хен, Иммануэля Римского, Сотина и Цейтлина. Кроме этого, пентхаус на улице Царя Давида, где живет она сама. Хотя один и тот же мастер работает на нее во всех квартирах вот уже двадцать лет, она платит ему не напрямую, а через агентство.

Все-таки через семь месяцев хозяйка нашла нового жильца, который казался совершенно заурядным. Опрятный, выглядит здоровым, ни слишком полный, ни слишком худой, с постоянной и оформленной по всем правилам работой в надежной компании. Правда, он не платил ей наличными, как та жилица, зато выдал чеки на год вперед. Хозяйка подписала договор на год с опцией на продление. Арендная плата высокая, как она и хотела.

Впрочем, очень скоро стало понятно, что о новом жильце толком ничего неизвестно, а он сам не хочет, чтобы про него что-нибудь знали. Жильцам других квартир передней части дома нравились западный свет и вид зеленых деревьев на проспекте Хен, а этот появился и повесил кремовые рулонные римские занавески до самого пола и никогда их не раздвигал.

Тогда стало ясно: найденный хозяйкой жилец с самого начала был ходячим мертвецом.

Хитроумная, она вывела его на чистую воду. В Люсии ощущался избыток жизни, любознательности, воодушевления и творческой энергии, а хуже всего – огромные познания, с помощью которых она постоянно выстраивала новые связи, делавшие ее слишком трезвой и проницательной, что вызывало у собеседников чувство, будто они ничего не знают о жизни. Она расточала всеобъемлющие познания, делясь ими с каждым, кто был готов обогатиться, и не раз просвещала даже хозяйку квартиры.