Орли Кастель-Блюм – Египетский роман (страница 25)

Каким небесным даром стал для нее лысеющий мужчина, думала Селеста. Теперь она платила ему неплохой оклад за все, что он для нее делал, причем уже официально. Он всегда внимательно ее слушал. Они совещались и принимали решения. Разумеется, все очень вежливо и культурно. Наконец-то у нее есть мужчина, который, в довершение ко всему, говорит ей, что делать. Он говорит «мы», имея в виду ее и себя.

Но вскоре их мирок снова зашатался. Произошел очередной переворот, и армейские подразделения атаковали его противников, утверждавших, что их президент был избран демократическим путем. Погиб пятьдесят один демонстрант. Аль-Амрави, стоявший за новую власть, был потрясен резней. Через восемь дней после того, как армия открыла огонь по противникам переворота, он вышел из дома вместе со своим ноутбуком, и с тех пор от него не было ни слуху, ни духу. Возможно, он погиб, попав в перестрелку, и был похоронен в безымянной могиле? Селеста пару раз ходила в полицию, но не нашла его и так и не узнала, что с ним стряслось. Неизвестно также, не уходили ли раз в два-три месяца деньги с одного из ее полузабытых банковских счетов. Во всяком случае, она этого не замечала.

Глава 15

Люсия

Полная и подлинная история Люсии не подлежит огласке, но все-таки несколько слов о ней сказать можно. Свои леопардовые туфли она купила в том самом магазине, где делала маникюр и педикюр, на улице Царей Израилевых, напротив площади Рабина и здания тель-авивского муниципалитета. Когда ей исполнилось пятьдесят, после долгих, почти невыносимых мучений она переехала в квартиру на проспекте Хен. Изначально это была трехкомнатная квартира, которую переделали в люкс, состоящий из спальни и гостиной, соединенной с кухней. Она прожила в ней меньше двух лет.

В последние дни, хотя она и родилась в Буэнос-Айресе и знала испанский, португальский, английский, французский, итальянский и основы санскрита, а также в совершенстве владела ивритом, она примирялась со своей судьбой именно на арабском и не раз тихо повторяла «Аллах акбар» хриплым и глубоким голосом.

В сущности, как только ей стало известно о болезни, она пристрастилась к речитативу муэдзинов. Она любила в основном муэдзинов из заброшенных уголков пустыни. Они помогали ей выносить холод одинокой смерти. Вскоре она научилась напевать их мелодии в самых разных вариациях: муэдзин забытой Богом деревни в Сахаре, муэдзин-экстремист, подстрекающий к бунту, муэдзин умеренных взглядов в тихий день, когда на душе у него неспокойно, и так далее.

Покидая квартиру, чтобы уже в нее не вернуться, она всюду оставила свет, который так и горел все это время. Только через день после ее смерти туда приехала ее подруга-психиатр и погасила свет.

Пока она умирала, там горели все лампы и днем, и ночью.

На второй день госпитализации она вызвала парикмахера, чтобы приготовиться к парику и процедурам. Парикмахера звали Джеки. Он сделал ей короткую прическу и сказал, что подберет парик бесплатно. «В этой стране таких, как ты, больше нет», – то и дело повторял он.

Квартира долго пустовала. Лишь через семь месяцев хозяйке квартиры – польской уроженке, владелице преуспевающего кафе – удалось снова сдать ее.

Агония продолжалась четыре дня. Два дня Люсия была в сознании и еще два дня без сознания. Каждый выдох сопровождался болезненным стоном. В первые два дня, когда она еще была в сознании, лежавшая рядом с ней старушка из России попросила оставить разделяющую их занавеску открытой и не задергивать, но Люсия заупрямилась:

– Нет, ты придешь, когда я сама приглашу.

Она контролировала происходящее, даже потеряв сознание. Она приходила в себя на несколько мгновений и тогда спрашивала дежурившую врача из Аргентины, почему сознание покидает ее и словно размывается. Она говорила с этой кудрявой женщиной по-испански, иногда опять теряя сознание прямо посреди фразы.

Люсия была сенсуалисткой. Она любила еду, секс, духи. Она восхищалась производителями сложных изысканных духов, запах которых менялся в соответствии с часом дня и временем года или был подобран под тот или иной сезон. Досконально изучив все прочие занимавшие ее темы – она даже занималась санскритом и была в курсе его этимологических и семантических связей с другими языками, – она принялась тщательно исследовать мир духов и покупала духи Сержа Лютена под названием «Fleurs de Citronnier».

– Запах духов устроен так же сложно, как пирамида. Поэтому нельзя просто нанести духи повсюду, а потом вытереть рукой. Надо побрызгать духами только те места, где это требуется, и оставить их там. Вытирая духи, мы разрушаем вершину пирамиды. Духи теряют глубину и не меняются вместе с женщиной в течение дня, – провозглашала она.

На записанном ей сообщении на автоответчике она произносила по-испански своим низким приятным голосом: «Синко, куатро, куатро, зеро, нуэве, зеро, очо». А затем: «Дехе ун менсахе деспуэс де сеньял соноре»[36].

В двенадцать лет она буквально поглотила энциклопедию «Иудаика», что привело к столкновению континентов на бескрайних просторах ее сознания и потребовало столь же значительных действий. Она в одиночку убедила целую ветвь семьи покинуть Буэнос-Айрес и приехать в Израиль. В Израиле, в Бат-Яме и в интернате «Гадасим», она поутратила иллюзии, но не отчаялась и продолжала воодушевлять ту ветвь, которую отсекла от ствола в аргентинской столице и привезла сюда ради бегства от фашизма и во имя возрождения еврейского народа, как наставляла «Иудаика».

В Израиле она всегда была в курсе происходящего, трезво разбирая контекст и обстоятельства. Она записалась на классический и неклассический психоанализ и всегда хотела докопаться до истины и понять, что на самом деле происходит вокруг и где во всем этом ее место. Свои выводы она провозглашала во всеуслышание громко и уверенно. Она не обходила вниманием и членов своей семьи и не только готовила им блюда на пасхальный седер, но и проводила сеансы психоанализа по-испански, особенно во время праздничных трапез в Новый год и на Песах. Время от времени – иногда это продолжалось довольно долго – она выглядела сбитой с толку, но вместе с тем была исключительно сосредоточена. Это указывало друзьям, что Люсия «кое-что» поняла о человеческой натуре или о природе и Боге, а теперь поглощена всеобъемлющим самоанализом по поводу открывшихся ей этоса и логоса.

В конце концов, когда казалось, что сирены тревоги – это только учения Службы тыла, грянул гром: рак груди. Он вызвал утолщение в области грудины, там, где находится чакра сердца, и метастазы в легких, о которых лучше не говорить.

Поэтому она попросила Старшую Дочь ее рассмешить. Та изобразила, как Люсия говорит по телефону со своим английским другом, Чарльзом, и расспрашивает его о погоде. Она показала и как Люсия рассказывает о погоде в Израиле, снова и снова упоминая о холодном дне в разгар израильской зимы – жарком летнем дне по английским стандартам. Обе покатывались со смеху. Держась за больное место на груди, Люсия приговаривала: «Чудесно, чудесно. Пожалуйста, покажи кого-нибудь еще».

Старшая Дочь копировала ей всех, кого могла. Она перегибала палку, но главное было – высвободить скопившееся в груди давление.

За месяц до смерти Люсия поехала в Англию на занятия по новым духам, выпущенным в продажу. Там у нее перестал видеть правый глаз. Вернувшись, она сделала компьютерную томографию, и выяснилось, что весь мозг наполнен метастазами. В том же положении печень и легкие. Но Люсия решила, что, несмотря ни на что, она принадлежит к числу здоровых, и пошла в кафе, захватив сигареты «Парламент», которые прикуривала одну от другой. Заказав эспрессо, она снимала на мобильник прохожих и посетителей кафе.

Только на второй день своего пребывания в «Ихилове», после того как Джеки поднялся в отделение и сделал ей короткую прическу, она поняла, что скоро умрет. Услышанные ею разговоры родных и врачей о разнице в ценах между частным и государственным хосписами заставили ее нажать на газ по дороге к смерти.

Вышло так, что похоронами занимался брат, а неповоротливая подруга-психиатр взяла на себя разбор личных вещей, в том числе одежды, духов и косметики, которые Люсия и Старшая Дочь покупали через интернет с помощью разных хитроумных операций. У обеих не было ни израильских, ни международных кредитных карточек, и они нуждались в соучастии третьей стороны – владельца кредитки, который согласился помочь в трансатлантической сделке в обмен на будущее теплое местечко в раю. Люсия говорила, что он проявляет к ним доброту и Вселенная вознаградит его за это.

Работавшая на постоянной ставке в больнице «Шалвата» врач-психиатр с длинными растрепанными волосами и круглыми очками на красном лице, умевшая профессионально связывать буйных больных, организовала разбор вещей так, чтобы ни одна из пятидесяти девяти подруг Люсии не забрала лишней бутылочки духов. Вместе с братом она контролировала происходящее. Разумеется, надо было быстро освободить квартиру, поскольку оплачивать дополнительный месяц родственники не хотели.

Но понятно, что в основном черную работу взяли на себя брат и его жена. По указанию психиатра Старшая Дочь прибыла только к концу разбора. Она побрызгалась крепкими духами, привезенными Люсией из последней поездки в Лондон. Полностью выдвинув ящик, она с изумлением обнаружила там запасы духов в картонных коробках, уложенные в образцовом порядке. Хватило бы еще на десяток лет. Вдруг ее взгляд упал на серую пепельницу с тоненьким пепельным цилиндром от сигареты, которую Люсия, как обычно, зажгла и оставила догорать в пепельнице.