Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 98)
Вы когда-нибудь вступали в дикую схватку со зловредной блохой, каковая, пока вы ещё спите и, предаваясь утренним грёзам, видите у изножья своей постели луга, милых фей, златые горы и воздушные замки, больно вас кусает и рушит фантастические видения? Поначалу вы вздрагиваете и отодвигаетесь. Она опять кусается. Вы закутываетесь поплотнее и погружаетесь в прекрасную дрёму. Она снова кусается. Короче, она будит вас и доводит до бешенства – прощайте, сновидения: вы уже сидите, ищете блоху, хватаете её за шиворот, а она выворачивается, пользуясь своим малым росточком, прячется в простынях и ускользает от вас, благо её бурый панцирь гладок, что слоновая кость. В конце концов вы ловите её и бросаете в воду. Она выпрыгивает и кусается, вы кидаете её в огонь, она выпрыгивает и кусается, ибо ничто не может обратить в ничто нечто столь ничтожно малое, что кое-кто принимает оное за ничто. Потеряв терпение, вы зажимаете её ногтями ваших больших пальцев и давите изо всех сил эту гадкую тварь, завидующую вашим прекрасным снам, подлую кровопийцу и жалящую бестию; точка, этим всё сказано.
Итак, милые мои сластолюбцы, полюбовники и вышеупомянутые читатели, согласитесь, что этот десяток выступит в качестве ногтей по отношению к докучливым блохам, литературным клещам и критическим вшам, кои с яростью впиваются в мои рассказы, в весёлые творения озорной музы. Правду сказать, автор не случайно решился смело заткнуть им пасть задорной сказкой, сочинённой по методу славных наших сказочников, и сказать:
– Эй, треклятые скорпионы-скорпионища, что скорпионят новые открытия развесёлой Турени, так это, по-вашему, подражания? Вот, вот подражания, и пекарь-подражатель покажет вам, каким образом остаться самим собой, замесив тесто в старинной форме!
Да, в мире много развесёлых и добрых сочинений, но пальма первенства и лавровый венок достаются Франции, поелику никакая иноземная сказка не одержит победы в борьбе с романами, сказками и фаблио, рождёнными золотой лирой прекрасной Франции с года тысячного до тысяча трёхсотого; из кладези сей любезной черпали полными вёдрами мессиры Боккаччо, Ариосто, Вервиль и другие, но они ни словечком не обмолвились о том, как пили и сосали из сего животворящего источника. Те простые и наивные времена блистали столь великим гением, что смельчак, который возьмётся им подражать, бесспорно выделится среди скучных сочинителей наших, позабывших о веселье дней; и автор гордится собой после того, как сработал роман и сказку, открывающие сей десяток{164}, ибо эти два драгоценных камушка в чётках его далеко не худшие. Давайте, ищите, копайтесь, подбирайте крохи, перемешивайте, наводите справки, ройтесь в бумагах, сдувайте пыль, двигайтесь, читайте и перечитывайте старинные сокровища славного романского языка, а после найдите место для этой сказки и для этого романа. Куда вы их засунете: в голову, в конец, в середину, автору от этого ни жарко ни холодно; эта вчерашняя сказка и этот сегодняшний роман обязательно угнездятся, а он приглашает всех мучимых жёлчью критиков попробовать сочинить подражание в этом духе! На сей раз им нечего будет сказать. Так хватит жужжать о подражании и подделках. Вот что есть подражание: я извёл на него немало масла, и оно ни в коей мере не является озорным.
Поелику после устных рассказов и песен наших менестрелей нет ничего более трудного для чтения, чем легенды, что передаются из уст в уста под колпаками каминов, автору стало любопытно попробовать написать народную сказку, достаточно твёрдую, чтобы её не повредил никакой напильник и никакой змеиный яд. Засим явился рассказчик-араб, каковой время от времени и с большим трудом учит автора, как надобно сочинять сказки во всех уголках земли, чтобы давить блох подражаниями разным милым сказителям, где бы они ни были, в странах восточных или южных. А потому в этом десятке будут образчики всех музык, ноты из всех тетрадей, звуки всех инструментов, а закончит его автор сказкой на свой собственный лад, особой, подходящей его натуре, соответствующей его нраву, истёкшей с его пера, добытой из его мозгов, с тем чтобы каждый мог сравнить оную с её соседями и предками и судить, происходит ли она от них, и если да, то по какой линии, и тогда либо лишить её всех прав на наследство, либо приветствовать в качестве восприемницы опустевшего трона древних сказочников и заставить замолчать невежд, кои напрасно его осуждают. Он получил дозволение влезть в шкуру учителей своих, дабы смутить-таки зевающих ослов, кусачих блох, грызущих вшей, и, завидев его в таком обличье, мёртвые его поздравят и будут немало довольны, ибо все они как-то вечером сказали ему, что сильно горюют, потому как не могут ожить хотя бы на четверть дня, чтобы принять его в своё общество и остановить поток брани против его творения.
Автор принял в рассуждение своё милостивое, что большое число читателей ничегошеньки не знает о романском языке, и сложил для друзей своих и для поклонников старых времён строки своего романа и своего фаблио на языке, лёгком для понимания. Ну, разве это не мило с его стороны? Автор попросил также мессира Аполлона внушить такое же великодушное желание тем современникам, чья скверная речь нуждается в переводе на хороший французский. Эта работа зело дорого обходится авторам и вельми полезна для бедных читателей, о коих они совсем не заботятся.
Когда этот десяток увидит свет, автор безо всякого сомнения будет избавлен от поруганий за подражательство, и он молит Господа отрезать каждому кусок радости, без блох, а после воротится к вам, вооружённый следующим десятком, подобно святому Сильвестру{165}, согласно обещанию, данному им своим сластолюбцам и всем тем, кто его отнюдь не ненавидит.
Тонкопряха.
Сказка, написанная в духе Шарля Перро для господина барона д’Альденбурга
Матакен{166} был королевством очень бедным, и почти все жители его трудились не покладая рук. У каждого отца семейства имелся клочок земли и хижина, женщины пряли или вязали, не забывая о детях и хлопоча по хозяйству. Конечно, там жили и старики неимущие, и сироты бедные, жили и дворяне-землевладельцы, но их число было столь незначительно, что королю Матакена никогда не удавалось заполнить все придворные должности одними дворянами, а посему частенько приходилось ему нанимать простолюдинов, на что последние соглашались с превеликой охотой. Некоторые историки сделали из этого вывод, что страна Матакен ничем не отличается от других, но они ошиблись, ведь это королевство очень часто посещали феи, которые любили его, может быть, как раз из-за его бедности. Хижины там все были похожи одна на другую и выстроены из глины и крупных булыжников, и у каждой имелся большой камин и дымоход, через которые феи приходили к бедным и несчастным, чтобы их утешить и поддержать. Королевство это было бедным ещё и оттого, что находилось высоко в горах и все склоны этих гор были усеяны камнями. По узким горным тропкам могли пройти только козы и люди; даже ослы, ко всему привычные, и те пробирались по ним с большим трудом. Из-за отсутствия дорог Матакен был отрезан от соседних стран, торговля в нём мало что значила, а заграничные новшества доходили с большим опозданием. Макароны и бисквиты ели только во дворце, и там узнали, что такое пралине, лишь на свадьбе инфанты Карамьели, которая славилась своими крохотными ручками и ножками и вышла замуж за принца из знаменитого рода Рике-с-Хохолком. Многие географы называют эту страну Королевством Хижин, но они неправы, ибо каждый может своими глазами прочесть на монетах этого государства окружающие королевский профиль слова: «Такой-то Третий или Двадцать Второй. Король Матакена», а по ребру – надпись: «Бог хранит Матакен!» Только у короля и самых знатных придворных имелись кареты и лошади. Что до подданных, то они все были равны, ибо одинаково бедны, а потому никто никому не завидовал. Нищих и попрошаек не было по той простой причине, что, когда бедная матакенская семья скатывалась в нищету, она получала помощь от двора. Так уж было заведено. При дворе играли в карты и другие игры, но выигрыши отдавались на помощь бедным, понеже добросердечные придворные очень любили королевские увеселения. Подданным, которые почти всю жизнь усердно трудились на своей земле, бунтовать, как это делают граждане некоторых других стран, было некогда; а за недостатком политических событий в стране не было и газет. Матакенцы платили своему монарху дань натурой: сырами, скотиной, детьми и другими продуктами, отчего доходы королевства были очень переменчивы; сие принуждало королей быть очень и очень бережливыми и позволяло в конце года с грехом пополам свести концы с концами. Когда этим добрым королям захотелось обзавестись в столице своим дворцом, своим Лувром, дабы выглядеть не хуже других монархов, у каждого из которых есть по меньшей мере один дворец, они, чтобы чересчур не угнетать своих подданных, повелели выстроить его из местного камня, камня мягкого, податливого и белого, как самый белый козий сыр. Этот дворец, названный Конфитюром, обставили дорогой мебелью, украсили большими зеркалами из цельного стекла, потолками, расписанными художниками хорошей школы, и множеством радующих глаз вещей, которые не стоит труда перечислять. На входе во дворец, там, где оставляют трости, зонтики от солнца и дождя, в общем, все колющие и режущие предметы, продаётся книжечка, в которой имеется перечень всех дворцовых достопримечательностей. Она стоит три матакенских гроша, а эти гроши в два раза дороже грошей чужеземных, ведь в Матакене на один грош можно купить в два раза больше пряных пряников, чем в городе Реймсе, что в Шампани, где этот пряник изобрели, чтобы вылечить одну из королевских дочерей, которая очень редко ходила в уборную. Выручка от продажи книжечек шла на помощь сиротам, которым выдавали полное военное обмундирование, понеже все мальчики поступали в гвардию короля, и он всегда был окружён детьми, коим заменял отца, ибо своих родителей у них не было. И оттого в стране никогда не бывало подкидышей, а у короля была преданная охрана, готовая в случае восстания отдать жизнь за Его Величество, поелику каждый гвардеец почитал себя его сыном.