Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 91)
– А кто из них Адам? – спросил Франсуа, толкая локтем свою сестрицу Маргариту.
– Глупенький! – отвечала девочка. – Как же можно это узнать, раз они не одеты!
Этот ответ, приведший в великий восторг страждущего короля и мать, был сообщён королевой Екатериной в одном из посланий её во Флоренцию. Никем из писателей он доныне ещё не был предан гласности. Так пускай же сохранится он, как цветочек, на страницах этих сказок, хоть и нет в нём никакого озорства. А назидание отсюда можно извлечь лишь одно: дабы слушать милый детский лепет, надобно создавать детей.
Замужество красавицы Империи
Глава первая. Как госпожа Империа сама запуталась в силки, коими своих любезных голубей уловляла
Красавица Империа, рассказ о которой столь славно открывает книгу наших рассказов, будучи красой и гордостью своего времени, по окончании Констанцского собора вынуждена была поселиться в городе Риме по той причине, что кардинал Рагузский любил её до умопомрачения и не пожелал расстаться с нею. Этот распутник был весьма тороват и подарил Империи великолепный дворец в вышеназванном городе Риме. Как раз в то время имела она несчастье понести от кардинала. Каждому ведомо, что Империа разрешилась от бремени дочерью, столь прелестной, что сам папа сказал благосклонно, что надлежит наречь младенца Феодорой, что означает «дар Божий». Так и нарекли дитя, миловидностью своею приводившее всех в удивление. Кардинал отказал ей всё своё имущество, а Империа поселила дочь в роскошном своём дворце, сама же бежала из города Рима как из проклятого места, где рождаются на свет дети и где чуть было не повредили изяществу тонкого её стана и иным её совершенствам, как то: стройной талии, безупречным линиям спины, нежным округлостям и изгибам, вознёсшим её нал всеми иными христианскими женщинами, как вознесён папа римский над всеми христианами мира. Однако ж все любовники Империи знали, что с помощью одиннадцати лекарей из Падуи, семи знахарей из Павии и пяти хирургов, вызванных из разных концов страны ко времени разрешения от бремени, её краса была спасена от возможного ущерба. Иные даже утверждали, что после родов стала она ещё прекраснее, приобретя утончённость и необычайную белизну кожи. Некий прославленный врач Салернской школы даже написал по этому поводу книгу, доказывая, что всякая женщина должна родить однажды, дабы сохранить здоровье, свежесть и красоту. Из сего учёного труда читатели могли уяснить себе, что лучшие прелести Империи видели только избранные её поклонники, а таковых было немного, ибо она не брала труда разоблачаться ради ничтожных немецких принцев, которых именовала просто: «мои маркграфы, мои бургграфы, герцоги и курфюрсты», как командир говорит: «Мои солдаты».
Каждому известно, что, когда прекрасной Феодоре минуло восемнадцать лет, она решила искупить молитвами грешную жизнь своей матери, удалиться от мира и пожертвовать всё своё состояние обители Святой Клары. С этой целью отправилась она к некоему кардиналу, и этот последний склонил её приступить к исповеди. Пастырь, соблазнённый красотой своей овечки, попытался силою овладеть ею. Феодора, не желая принять позор от названного монаха, ударом стилета пресекла свою жизнь. Сей случай, занесённый в летописи того времени, поверг в ужас всех жителей города Рима, которые объявили траур – столь была любима дочь госпожи Империи.
В великом горе благородная куртизанка вернулась в Рим, дабы оплакивать там свою несчастную дочь: Империа вступила тогда в тридцать девятый год своей жизни, и, по свидетельству очевидцев, в ту пору особенно пышно расцвела её краса, всё естество её достигло высшего совершенства, подобно тому как наливается сладостным соком созревший плод. Скорбь осенила прекрасное её чело, и она сурово взирала на того дерзкого, кто говорил ей о любви, желая осушить её слёзы. Сам папа явился к ней во дворец со словами увещания. Однако ж она не снимала траурных одежд и твердила, что отныне посвятит себя Богу: познав множество мужчин, не познала она истинной радости, разве только с неким молоденьким монашком, которого она возлюбила как ангела, да и тот обманул её; Бог же её никогда не обманет. Намерение Империи ввергло многих в великую грусть, ибо она была отрадой всех знатных римлян. Встретившись случайно на улице, выспрашивали они друг у друга: «А что слышно о госпоже Империи? Ужели мир лишится любви?» Иные послы донесли своим государям об этом прискорбном случае. Сам император римский весьма огорчился по той причине, что в течение одиннадцати недель был в любовном обхождении с ней и покинул её только ради дальнего похода, но и поныне продолжал любить её, как самую драгоценную часть своего тела, а сие, как уверял он, вопреки мнению придворных, было око, ибо лишь око могло обнять разом всю милую его сердцу Империю. Видя её отчаяние, папа римский повелел выписать из Испании лекаря и привести его к красавице: врач этот, уснащая свою речь латинскими и греческими словами, весьма ловко и глубокомысленно доказал, что слёзы и огорчения вредят красоте и что чрез врата страдания приходят к нам морщины. Его мнение, подтверждённое особами, искушёнными в учёных словопрениях на соборе кардиналов, имело следствием то, что после вечерни того же дня дворец Империи открыл свои двери. Молодые кардиналы, посланники иноземных государств, владельцы крупных поместий и вельможи римские заполнили залы дворца, где ждал их роскошный пир; на улице простолюдины жгли весёлые огни, каждый как мог желал ознаменовать возврат королевы наслаждений к исполнению своих дел, ибо в те времена она почиталась признанной владычицей любви. Империа была любима также мастерами и подмастерьями, искусными во всех ремёслах, ибо щедрой рукой тратила деньги на сооружение храма на том месте, где покоились останки Феодоры; но эта усыпальница была разграблена по смерти предателя, коннетабля Бурбонского{158}, так как проклятые вояки, бесчинствовавшие в Риме, польстились на серебряный позолоченный гроб, в коем похоронили святую девицу. Воздвигаемая базилика, по слухам, стоила дороже пирамиды, сооружённой в древние времена попечениями Родепы – египетской прелестницы, жившей за тысячу восемьсот лет до Рождения божественного нашего Спасителя, что свидетельствует о древности оного любезного занятия, а также о том, что мудрые египтяне, не скупясь, оплачивали наслаждения и что всё в мире идёт на убыль, если ныне в Париже на улице Пти-Эле каждый за гроши может найти себе красотку по своему вкусу. Не мерзость ли это?
Никогда не была столь прекрасна госпожа Империа, как в первый вечер празднества после долгого своего траура. Принцы, кардиналы и прочие твердили, что она достойна поклонения всего мира, который и был представлен на её празднике посланниками от многих стран, чем было подтверждено, что власть красоты признана повсеместно. Посол французского короля, младший отпрыск дома де Лиль-Адан, явился с опозданием и, никогда ранее не видев Империю, пришёл, любопытствуя посмотреть на неё. Де Лиль-Адан, красивый рыцарь, пользовался особым расположением короля Франции, при дворе которого он и нашёл себе милую – девицу Монморанси, дочь дворянина, чьи земли граничили с поместьем де Лиль-Адан. Будучи младшим сыном, жених не имел никаких средств, и король по милости своей послал его в герцогство Миланское с поручением, которое молодой рыцарь столь разумно исполнил, что вслед за сим последовало и другое: он послан был в Рим для ускорения неких переговоров, которые историки подробно описали в своих трудах. Итак, не имея гроша за душой, молодой де Лиль-Адан возлагал надежды на будущее, видя столь удачное начало своих дел. Был он среднего роста, статен и прям, подобно колонне, темноволос, с искромётным взглядом чёрных глаз и с бородой, как у старого папского легата, которого на кривой не объедешь. И хоть был он весьма хитёр, но с виду казался простодушным и милым, как смешливая юная девица.
Как только кавалер перешагнул порог, Империа почувствовала, что сердце её уязвлено сладостной мечтою, которая коснулась всех струн её естества, и они заиграли; давно не слышала она их музыки и, опьянённая любовью при виде юной красы, так бы и расцеловала рыцаря в округлые его щёки, румяные, словно яблочки, если б её не удерживало царственное величие. Итак, запомните: жёны добродетельные и знатнейшие дамы не ведают, что такое мужчины, ибо придерживаются одного, подобно королеве Франции, которая полагала, что у всех мужчин дурно пахнет из носа, ибо этим свойством отличался король. Но столь искушённая куртизанка, как Империа, не ошибалась в мужчинах, ибо перевидала их на своём веку изрядное число. В укромном её приюте любой забывал, что есть на свете стыд, как не знает стыда одержимый похотью неразумный пёс, не различающий даже кровного родства; любой являл себя таким, каким он был от природы, мысля, что всё равно суждено им вскоре расстаться. Нередко сетовала она на ярмо и говорила, что от услад страдала больше, чем иные от бедствий. Такова была изнанка её жизни. Притом случалось, что любовник, домогаясь её, выкладывал в уплату за одну ночь столько золотых дукатов, что лишь вьючному мулу было поднять под силу такой груз, а иной гуляка, которого отвергала Империа, готов был перерезать себе глотку. Итак, праздником для Империи было почувствовать вновь молодое желание, склонившее её некогда к ничтожному монашку, о чём говорилось в начале наших повестей. Но так как с той счастливой поры прошло много лет, то любовь в возрасте более зрелом сильнее охватила её и была подобна огню, ибо тут же дала себя знать. Империа ощутила жесточайшую боль, точно кошка, с которой живьём сдирают шкуру; и ей захотелось тут же броситься к юноше, схватить его, подобно коршуну, и устремиться со своей добычей к себе в опочивальню, но она поборола с немалым трудом это желание. Когда же юноша подошёл к Империи, чтоб приветствовать её, она выказала царственное высокомерие, как то бывает с женщинами, чьё сердце переполняет любовная склонность. Её надменный вид был всеми замечен, и многие решили, что она занята молодым посланником, вкладывая в это слово двойной смысл, по обычаю того времени. Однако Лиль-Адан, уверенный в любви своей наречённой, даже не заметил, скучна ли Империа или приветлива, и сам веселился от всей души. Прелестница же, досадуя на него, настроила свои флейты на другой лад, из неприступной стала доступной и даже чуть беспутной; она подошла к юноше, голос её зазвенел, взгляд засиял, она кивнула ему головой, задела его своим рукавом, назвала его «монсеньор», забросала его любезными словами, поиграла пальчиками в его ладони и под конец улыбнулась ему весьма лукаво. А тому и в голову не пришло, что он, такой юнец, да ещё без гроша в кармане, может приглянуться Империи; не зная, что красота его стала ей дороже всех земных сокровищ, он не попался в расставленные тенёта и стоял посреди зала, спесиво подбоченясь. Видя, как тщетны все её ухищрения, Империа почувствовала гнев, и сердце её загорелось жарким пламенем. Ежели вы сомневаетесь в том, значит, вы не знаете, каково было ремесло Империи, ведь после многих лет жизни куртизанки можно было её сравнить с печью, в которой отгорело столько весёлых огней и столько накопилось смолы, что одной спички было достаточно, чтобы запылала она ярким огнём, тогда как раньше сотни вязанок чуть тлели в ней да чадили. Итак, горела она в ужасном огне, остудить который мог лишь поток любви. А младший отпрыск де Лиль-Аданов покинул зал, ничего не заметив. В отчаянии от такого пренебрежения, Империя потеряла рассудок, в голове у неё помутилось, и она послала искать его по всем галереям. Ни разу в жизни до этого не проявила она подобной слабости ни ради короля, ни ради самого папы, ни ради императора, и высокая цена за её тело проистекала от того рабства, в котором она держала мужчину; и чем ниже сгибала его, тем выше поднималась сама. Итак, первая служанка госпожи Империи, она же первая проказница из всей её челяди, шепнула юному гордецу, что его, наверное, ждёт много приятного, ибо госпожа Империа угостит его самыми нежными ухищрениями любви. Де Лиль-Адан вернулся в зал весьма довольный этим приключением. Лишь только возвратился посол французского двора, все видевшие, как побледнела хозяйка после его ухода, возрадовались его появлению и громко выражали своё удовольствие, что наконец-то Империа вновь приемлет прелесть любви, которой жила и будет жить. Некий английский кардинал, который, отведав всех вин, стоявших на столе, с вожделением взирал на Империю, подошёл к Лиль-Адану и шепнул ему на ухо: