Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 90)

– Эти дети порой тако-ое сказанут! – воскликнул парижанин. – Вот послушайте, как сын моего соседа открыл тайну отцовских рогов. Однажды вечером, дабы выяснить, как в школе учат богословию, я спросил мальчишку: «Что есть надежда?» – «Это толстый королевский арбалетчик, который к нам приходит, когда отец уходит», – отвечал мальчик. И ведь в самом деле так в королевской гвардии прозвали одного сержанта его приятели. Сосед мой, заслышав таковые слова, поражён был донельзя, однако же справился с собою, посмотрел в зеркало и сказал, что рогов у себя не видит.

Барон заметил, что слова мальчика прекрасны, ибо надежда – это бабёнка, что вопреки всему спит с нами, даже когда жизнь идёт наперекосяк.

– А как вы полагаете, рогатый муж, что, тоже слеплен по образу и подобию Божьему? – поинтересовался бургундец.

– Нет, – отвечал парижанин. – Господь наш был мудр, жены себе не завёл и потому пребывает в вечном блаженстве.

– Неправда, – вмешалась служанка. – Мужья сделаны по образу и подобию Божьему, пока не обзаведутся рогами.

Тут все трое пилигримов прокляли женщин, заявив, что от них всё зло на земле.

– У них головы пустые, точно пробки, – сказал бургундец.

– Душа у них кривая, точно серп, – заявил парижанин.

– Почему среди пилигримов так много мужчин и так мало женщин? – вопросил немецкий барон.

– Эти проклятые бабы греха не ведают, – продолжал парижанин. – Они не признают ни мать, ни отца, ни заповедей Божьих и церковных, ни законов земных и божественных. Они не знают ни вероучений, ни ересей, и потому винить их неможно. Они чисты, как младенцы, и смеются, как дети, ума у них ни на грош, и потому они мне отвратительны и я их презираю всем сердцем.

– Я тоже, – сказал бургундец. – И я склонён согласиться с толкованием, кое дал один богослов тем стихам из Библии, в которых говорится о сотворении мира. Так вот, в этом толковании, которое у нас в Бургундии называется «Новейшим», объясняется, почему, в отличие от всех других земных созданий женского пола, естество женщин несовершенно: от него так несёт дьявольским огнём, что ни один мужчина не может с его помощью утолить свою жажду. В этом «Новейшем толковании» говорится, что, как раз тогда, когда Господь создавал Еву, в райский сад впервые забрёл осёл. Господь отвернулся, дабы на него взглянуть, а дьявол воспользовался сим мигом и пронзил своим пальцем это божественное творение, нанеся Еве жгучую рану. Господь заботливо наложил на рану стежок: так появились девственницы. С помощью сей перепонки женщина должна была оставаться закрытой, а детей надлежало мастерить тем же способом, каким Господь создавал ангелов, и получать при этом удовольствие, которое так же далеко от плотского, как небо от земли. Завидев сию заглушку, дьявол, разозлившись, что его оставили в дураках, подкрался к спящему господину Адаму и, ущипнув его, потянул, желая сотворить подобие своего дьявольского хвоста. Но, поелику праотец наш лежал на спине, сей придаток получился у него спереди. И вот эти два изделия дьявольских страстно устремились друг с другом соединиться по закону подобия, установленному Господом для управления вселенной. И не кто иной, как дьявол виноват в первородном грехе и страданиях рода человеческого, понеже Господу, когда Он увидел, что натворил дьявол, стало любопытно, что из этого выйдет.

Служанка согласилась, что в сих словах много правды, ибо женщины суть твари дрянные, и она сама знает таковых, каковым лучше бы быть под землёй, чем на ней. Тут пилигримы заметили, как служанка сия хороша, и, убоявшись нарушить свой обет, пошли спать. Девица же поспешила к своей хозяйке, дабы доложить, что у них на постоялом дворе остановились не иначе как еретики, и пересказала ей всё, что пилигримы говорили о женщинах.

– Эх, да какая мне разница, что у постояльцев на уме! – отвечала ей хозяйка. – Главное, чтобы у них в карманах ветер не гулял.

Тут служанка поведала ей об их драгоценностях.

– А вот это уже касается всех женщин! – взволновалась хозяйка. – Пойдём-ка вразумим их. Я беру на себя господ, а тебе поручаю парижанина.

Хозяйка, бывшая самой бесстыжей распутницей во всём герцогстве Миланском, заявилась в комнату, где спали сеньор де Лавогрёнан и алеманский барон. Она похвалила их за обеты, сказав, что женщинам от этих обетов ни холодно, ни жарко, однако же, дабы не нарушать клятвы, неплохо было бы испытать, сумеют ли они устоять против самых сладких из искушений. Для сей проверки она попросила дозволения лечь между ними, ибо ей страсть как любопытно узнать, неужели её никто не взнуздает, чего не случалось с нею ни в одной постели, коли она оказывалась там с мужчиной.

На следующее утро за завтраком у служанки на пальце обнаружился перстень, у хозяйки же на шее блестела цепь, а в ушах – жемчужные серьги. Три пилигрима пробыли в названном городе около месяца, порастратили все свои денежки и признались, что проклинали женщин только потому, что не пробовали миланских красоток.

По возвращении в Алеманию барон глубокомысленно заметил, что грешен лишь тем, что не выезжал из своего замка. Парижанин вернулся домой с огромным запасом воспоминаний и нашёл жену свою с Надеждой. Бургундский сеньор застал супругу свою столь опечаленной, что едва дух не испустил, утешая жену вопреки её протестам.

Сие доказывает, что на постоялых дворах надлежит помалкивать и язык держать за зубами.

Наивность

Перевод С. Г. Вышеславцевой

Клянусь крепким пурпуровым гребнем моего петуха и подбитой алым атласом чёрной туфелькой моей милой! Клянусь ветвистыми украшениями, произрастающими на лбу досточтимых рогоносцев, и священной добродетелью их жён! Прекраснейшее творение человека – отнюдь не поэмы, не великолепные картины, не звучная музыка, не замки, не статуи, как бы ни были искусно они изваяны, не парусные или вёсельные галеры. Нет, наипрекраснейшие творения человека – это дети. Приглядитесь к детям, не достигшим ещё десятилетнего возраста, ибо позже становятся они взрослыми мужчинами или жёнами и, набравшись ума-разума, половины того не стоят, что стоили в годы блаженного младенчества своего, – сколь хороши даже самые плохие из них! Посмотрите, как бесхитростно тешатся они всем, что попадётся им под руку, – старым башмаком, особливо если он дырявый, или какой-нибудь домашней утварью, отшвыривают прочь то, что им не по душе пришлось, с воплями требуя то, что им вдруг полюбилось, рыскают по всему дому в поисках сластей, грызя и уничтожая все припасы, вечно хохочут и показывают зубки свои, лишь только те прорежутся, – и вы согласитесь со мною, что дети воистину прелестны. Да и может ли быть иначе – ведь они плоды и цветы: плоды любви и цветы жизни!

И покуда разум их ещё не омрачили постылые докуки жизни, не найдётся во всем свете ничего ни более святого, ни более забавного, чем детский лепет, являющий собой верх наивности. Сие неоспоримо, как дважды два четыре. Никто не слыхал, чтобы взрослый человек сказал наивное словцо с простодушием ребёнка, ибо в наивности взрослого всегда почувствуешь хоть крупицу умысла, тогда как наивность ребёнка чиста и безгрешна, как сама мать-природа, что и будет показано в нашем повествовании.

Королева Екатерина{155} была тогда ещё супругой дофина, и, желая угодить королю, свёкру своему, прикованному злым недугом к постели, она преподносила ему время от времени в дар картины итальянских мастеров, зная, что король питает к ним великое пристрастие, будучи другом синьора Рафаэля Урбинского, синьора Приматиччио{156} и Леонардо да Винчи, коим посылал он значительные суммы.

И вот однажды она получила от своих родных (у них имелись лучшие полотна упомянутых выше художников, ибо герцог Медичи правил в ту пору Тосканой) бесценное творение одного венецианца по имени Тициан, художника императора Карла V, весьма к нему благоволившего. На картине изображены были Адам и Ева в тот самый час, когда Господь Бог благословляет их на блаженное пребывание в райских кущах. Были прародители наши написаны в натуральную величину и в костюмах того времени, относительно коих трудно было бы ошибиться: оба укрыты были лишь своим неведением и облечены в покровы божественного милосердия, а всё то, что кисть передать затрудняется, изображал с особым искусством вышереченный синьор Тициан.

Полотно это поместили в покое бедного короля, тяжко страдавшего от хвори, каковая и свела его вскорости в могилу. Про картину Тицианову был наслышан весь французский двор, и полюбоваться ею хотелось каждому; однако ж никто из придворных не имел на то дозволения вплоть до кончины короля, ибо, согласно его желанию, упомянутая картина должна была неизменно находиться в его покоях, доколе он жив.

Как-то раз супруга дофина привела к королю своего сына Франсуа и малютку Марго{157}, которые начинали в ту пору, как то свойственно детям, лепетать, сами не ведая что. Слыша со всех сторон толки об упомянутом изображении Адама и Евы, они стали докучать матери, прося, чтобы та взяла их с собой посмотреть картину. И ввиду того, что малюткам уже доводилось не раз забавлять старого короля, супруга дофина вняла их просьбам и привела к деду.

– Вы желали видеть Адама и Еву, наших прародителей. Вот они! – молвила она и, оставив детей в великом изумлении пред картиной синьора Тициана, сама села у изголовья короля, умилённо взиравшего на своих внучат.