Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 64)

Флорентиец долбил камень, вспоминая счастливый вечер, и по той причине, что мысли его витали далеко, немало мраморных носов было им перепорчено. Видя такую неудачу, он бросил резец и, надушившись, отправился внимать милой болтовне своей красавицы, в надежде, что слова её обратятся в действие. Но как только оказался он перед своей королевой, царственное величие красоты совсем ослепило его и бедный Каппара, такой смелый разбойник у себя дома, обратился в барашка, робко взирая на свою жертву.

Рано или поздно наступает всё же час, когда одно желание воспламеняет другое, и Анжело подсел поближе к даме, крепко её обнял, вымолил у неё поцелуй и получил его; начало оказалось удачным, ибо нередко дамы, подарив один поцелуй, наотрез отказывают в дальнейших; зато, укравши поцелуй, влюблённый может хоть тысячу раз повторить свою дерзость. Вот потому-то дамы любят, чтоб их заставали врасплох. Наш флорентиец похитил изрядное количество поцелуев, и по всему было видно, что дело пошло на лад. Но дама всячески затягивала игру и вдруг вскричала: «Мой муж идёт!»

И вправду хозяин дома вернулся с королевской игры в мяч. Ваятель поспешно удалился, получив в награду взгляд, который красноречиво говорил: «Сколь я сожалею о прерванном блаженстве!» В течение целого месяца Анжело только и жил такими встречами, наслаждался и развлекался ими, но каждый раз, как бывал он близок к своему счастью, неизменно являлся ненавистный супруг, в ту самую минуту, которая у дамы следует за прямым отказом и посвящается смягчению оного разными уловками, милыми проделками, предназначенными для того, чтобы воскрешать или подогревать любовь. И вот, потеряв терпение, художник решил начинать осаду с первых же минут свидания, рассчитывая одержать победу до появления мужа, которому затянувшаяся канитель служила лишь на пользу. Но ловкая дама, читая в глазах ваятеля его тайные намерения, затевала с ним ссору, за коей следовали бесконечные объяснения. Она начинала с притворной сцены ревности, в расчёте услышать в ответ лестные дамам проклятия влюблённого. Засим она охлаждала его гнев нежным поцелуем. А там она принималась что-то ему доказывать, и хитростям её не видно было конца. Она настаивала, что её любовник должен вести себя благонравно и все желания её исполнять, иначе не может она отдать ему свою душу и свою жизнь. И отнюдь не считает она столь уж щедрым для себя даром страстное желание влюблённого; куда более достойна похвалы она сама, ибо, любя сильнее, она больше приносит жертв. И между прочим, с видом королевы она небрежно бросала: «Перестаньте!» – и в ответ на упрёки Каппара сердито говорила: «Ежели вы не будете таким, как мне угодно, я разлюблю вас!»

Хоть и поздно, но всё же бедный итальянец понял, что такая любовь не была честной любовью, той любовью, что не отсчитывает даримые ею радости, как скряга червонцы, что его дама просто играет им, допуская его во все владения любви, лишь бы он не завладел потаённым сокровищем. От сего унижения Каппара пришёл в неистовый гнев и, позвав с собою нескольких своих друзей-художников, уговорил их совершить нападение на супруга красавицы, когда тот будет возвращаться домой вечером после королевской игры в мяч. Распорядившись таким образом, флорентиец явился в обычный час к своей даме. Когда в самом разгаре были сладостные игры любви, упоительные поцелуи, забава с распущенными и вновь заплетёнными косами, когда в порыве страсти кусал он ей руки и даже ушки, одним словом, когда всё уже было испытано, за исключением того, что высоконравственные сочинители наши не без основания называют предосудительным, флорентиец меж двумя особенно жгучими поцелуями спросил:

– Голубка моя, любите ли вы меня больше всего на свете?

– Да, – отвечала она, ибо прелестницам слова недорого стоят.

– Так будьте ж моею! – взмолился влюблённый.

– Но муж мой скоро вернётся, – возразила дама.

– Значит, иной помехи нет?

– Нет…

– Мои друзья задержали его на дороге и отпустят лишь тогда, когда в этом окне появится светильник. Ежели супруг ваш пожалуется потом королю, то друзья мои объяснят, что они по ошибке приняли его за одного из наших художников и решили над ним подшутить.

– Ах, друг мой, – сказала дама, – дайте я пойду взглянуть, все ли в доме спокойно и спят ли слуги? – Она поднялась, а свечу поставила на подоконник указанного окна.

Увидя то, Каппара вскочил, задул свечу и, схватив свою шпагу, встал перед женщиной, обнаружившей перед ним всю глубину своего презрения и коварства. Он сказал ей так:

– Я не убью вас, мадам, но оставлю такую отметку на вашем лице, что вам не придётся более ни обольщать бедных влюблённых юношей, ни играть их жизнью. Вы меня бессовестно обманули, ваши поступки недостойны порядочной женщины! Знайте же, что поцелуй никогда не изгладится из сердца истинно влюблённого и целованные уста снимают все запреты. Вы навсегда отравили мне жизнь, она опостылела мне, посему я хочу, чтоб вы до конца дней своих помнили о моей смерти, в которой вы будете повинны. Отныне всякий раз, как вы взглянете в зеркало, вы увидите и моё лицо рядом со своим.

Он взмахнул шпагой, собираясь отсечь кусочек её нежной щёчки, на которой ещё горели его поцелуи.

Но тут дама сказала, что он бесчестен…

– Молчите! – воскликнул он. – Вы твердили, что любите меня больше всего на свете, сейчас вы говорите иное. Каждый вечер вы поднимали меня ступень за ступенью к небесам и вот сегодня одним ударом низвергли меня в ад и надеетесь ещё, что ваша женская слабость спасёт вас от гнева любовника! Нет!

– Мой Анжело, я твоя! – воскликнула дама, сражённая силой его ярости.

А он, отступив от неё на три шага, сказал:

– Ах ты, придворная кукла!.. Пустое сердце! Тебе дороже твоя краса, чем твой возлюбленный, так получай же!

Она побледнела и покорно обратила к нему лицо, ибо поняла, что запоздалая её любовь не может искупить прежней лжи. Флорентиец нанёс ей удар шпагой, как задумал, затем бежал из дома и покинул страну. Муж красавицы, которому так и не пришлось испытать нападение флорентийцев, ибо они увидели свет в окне его дворца, спокойно вернулся домой и нашёл жену раненой – без левой щеки. Превозмогая боль, она не обмолвилась ни словом, ибо с минуты своего наказания полюбила Каппара больше жизни. Муж, однако ж, стал доискиваться виновника её ранения. И по той причине, что никто не заходил без него в дом, кроме флорентийца, он принёс королю жалобу. Король послал погоню за ваятелем с приказом – поймать его и повесить, что и должно было произойти в городе Блуа. В день казни некая благородная дама пожелала спасти от петли смелого юношу, предположив, что он может оказаться отличным любовником. Она обратилась к королю с прошением о помиловании Каппара, на что король милостиво дал согласие.

Но наш флорентиец доказал, что он глубоко предан даме, чей образ завладел им навсегда. Он удалился в монастырь, постригся в монахи, позднее стал кардиналом, прославился как учёный и, дожив до старости, любил повторять, что жизнь его красна воспоминаниями о радостях, выпавших ему в годы бедной и несчастной молодости, когда некая дама подарила ему столько блаженства и столько муки.

Иные рассказывают, что названному Каппара довелось ещё раз встретиться со своей дамой, щека коей зажила, и что на сей раз он не ограничился лишь прикосновением к её юбкам, но я тому не верю, ибо знаю, что сердцем он был благороден и высоко чтил святые восторги истинной любви.

Из всего вышеизложенного никакого поучения нельзя извлечь, разве только то, что бывают в жизни вот такие несчастные встречи, ибо повествование наше истинно от начала до конца. Ежели случалось автору иной раз погрешить против правды, то сей рассказ заслужит ему прощение на соборе влюблённых.

Эпилог

Перевод Е. В. Трынкиной

Хотя на фронтисписе «Второго десятка» имеется надпись, из которой следует, что закончен сей десяток был в тёмную пору снегов и холодов, он выходит из печати в июне, когда всё кругом зеленеет. Бедная Муза, коей Автор подвластен, капризная, словно самая привередливая влюблённая царица, пожелала, чтобы плод её появился на свет среди цветов. Никто не может похвастать тем, что подчинил себе эту фею. Бывает, рассудок и мозг Автора поглощён серьёзными мыслями, а эта дрянная девчонка смеётся, шепчет на ухо приятности, щекочет своими пёрышками губы, шумит и расхаживает по всему дому. Но если писатель вдруг отвлекается от своих учёных трудов, говорит: «Подожди, дорогая, я сейчас!» и поспешно встаёт, желая составить компанию этой проказнице, – девчонка исчезает! Она забивается обратно в свою норку, прячется, сворачивается клубочком и хнычет. Возьмите ручную бомбарду, епископский посох или дамскую трость, замахнитесь хорошенько, побейте эту плаксу, обругайте на чём свет стоит, она всё равно хнычет. Сдерите с неё три шкуры – хнычет. Приласкайте её, приголубьте – хнычет. Поцелуйте, скажите: «Не надо, милая, хватит!» – хнычет. То ей зябко, то она умирает; прощай любовь, прощай смех, прощай радость, прощайте добрые истории! Наденьте траур, оплакивайте её смерть, хнычьте. И тут же она приподнимает головку, хохочет, расправляет белые крылья, взлетает неведомо куда, кувыркается в воздухе, переворачивается, показывает свой дьявольский хвост, женскую грудь, крепкие бёдра, ангельский лик, трясёт душистыми волосами, подставляет бока солнечным лучам, сверкает во всей своей красе, переливается всеми цветами радуги, точно голубиная шея, смеётся до изнеможения, роняет слёзы на дно морское, и рыбаки извлекают их оттуда в виде прекрасных жемчужин, кои потом украшают чело цариц, в общем, безумствует и играет, как вырвавшийся на волю жеребёнок, и дразнит своим девственным задом и прелестями такими, что при виде их даже папа римский продаст свою душу. И посреди всей этой кутерьмы, которую устраивает Автору необузданная бестия, раздаются голоса невежд и обывателей, кои говорят бедному поэту: