Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 63)
Тогда никто не одолеет Турнебушей – ни государство, ни церковь, ни вельможи, коим при надобности давайте в долг по нескольку золотых, не надеясь их увидеть вновь (я имею в виду золотые). Зато все и во все времена года будут любить Турнебушей, будут смеяться над Турнебушами, над мелкими людишками Турнебушами, над мелкотравчатыми Турнебушами, над безмозглыми Турнебушами… Пусть болтают глупцы, что им вздумается! Турнебушей не будут жечь и вешать на пользу короля, церкви или ещё на чью-нибудь пользу. И мудрые Турнебуши будут жить потихоньку, беречь денежки, и будет у них золото в кубышке и радость в доме, от всех сокрытая.
Итак, дражайший сын мой, следуй моему совету: живи скромно и неприхотливо. Храни сие завещание в твоём семействе, как провинция хранит свои грамоты. И пусть после твоей смерти твой родопродолжатель блюдёт моё наставление, как Святое евангелие Турнебушей, – до тех пор, пока сам Бог не захочет, чтобы род Турнебушей перевёлся на земле».
Когда автор настоящего повествования завершил наконец переписывание, разбор пергаментов и перевод их на французский язык с того малопонятного языка, на котором они написаны, даритель этих документов сообщил ему, что Горячая улица, по мнению некоторых лиц, обязана своим названием тому, что она бывает освещена солнцем дольше, нежели другие улицы в городе. Но вопреки такому толкованию, люди проницательного ума увидят в этом наименовании пламенный след, оставленный дьяволицей. Автор разделяет их мнение. Рассказанное здесь наставляет нас не злоупотреблять плотскими радостями, а пользоваться ими разумно, радея о спасении своей души.
Отчаяние влюблённого
Когда королю Карлу VIII{129} пришла фантазия разукрасить свой Амбуазский замок, то он привёз туда итальянских рабочих – каменщиков, ваятелей, живописцев, зодчих, каковые обратили галереи замка в истинное творение искусства, но плоды трудов их по небрежению ныне пришли в ветхость.
Итак, королевский двор находился в ту пору в названном живописном краю, и молодой король, по всем известной его склонности, с превеликой охотой следил за трудами искусных художников, умело воплощавших свои замыслы. Среди прибывших иноземных ваятелей и гравёров был некий молодой флорентиец по имени мессир Анжело Каппара, выделявшийся высоким дарованием, ибо многие дивились, что на заре своих юных лет достиг он такого мастерства в искусстве ваяния. На нежном его подбородке едва лишь пробивался пушок, по которому узнаётся юноша, вступающий в пору возмужалости. Все придворные дамы млели, взирая на молодого итальянца, ибо он был пленительно прекрасен, задумчив и грустен, подобно голубю, осиротевшему в своём гнезде. И вот откуда проистекала его печаль. Ваятель наш страдал тяжким недугом, называемым бедностью, который ежечасно отравляет человеку жизнь. И правду сказать, трудно ему приходилось, не каждый день ел он досыта и, стыдясь своей бедности, с отчаяния ещё ретивее предавался своему искусству, стремясь во что бы то ни стало добиться привольной жизни, которой нет прекраснее для человека, поглощённого возвышенными трудами. Из тщеславия несчастный Каппара являлся ко двору роскошно одетый, но по юношеской робости он не смел попросить у короля плату за свой труд, а король, видя его в столь великолепном наряде, полагал, что юноша живёт в полном достатке. Придворные кавалеры и дамы любовались прекрасными творениями художника, равно как и прекрасным их творцом, но червонцев от того в мошне у ваятеля не прибавлялось. Все, особливо дамы, находили, что природа и так богато его одарила, а юность щедро украсила чёрными кудрями и светлыми очами, так что красавицы, заглядываясь на него, и не вспоминали о золотых червонцах, а думали лишь о всех его прелестях. И то сказать, даже меньшие преимущества доставили не одному придворному богатые поместья, золото и всякие блага.
Хотя был Анжело совсем юным с виду, ему уже исполнилось двадцать лет, он обладал светлым умом, горячим сердцем, и голова его была полна поэтическими замыслами, высоко уносившими его на крыльях фантазии; но, чувствуя себя униженным, как то бывает с людьми бедными и чрезмерно щепетильными, он отступал в тень, видя преуспеяние бесталанных неучей. К тому же, воображая, что он плохо сложён, непривлекателен лицом и мало к чему способен, он таил про себя свои мысли. Полагаю, что, оставаясь один на холодном своём ложе, он делился ими с ночным мраком, с Богом, с чёртом и со всей Вселенной. В эти ночи он плакал о том, что сердце его слишком горячо и, разумеется, женщины будут сторониться его, как раскалённого железа. А то вдруг он мечтал, как жарко он станет любить свою прекрасную избранницу, как будет её чтить, как будет ей верен, каким вниманием окружит её, как будет выполнять все её капризы и искусно сумеет рассеять лёгкие облачка грусти, набегающие в пасмурные дни. И до того ясно рисовался ему милый образ, что он бросался к её ногам, обнимал их, ласкал, приникал к ним поцелуями, и так живо он чувствовал и видел все это перед собой, подобно тому как узник, припав глазом к щёлке и разглядев дорогу среди зелёной муравы, видит себя бегущим через поля. Потом он нежно уговаривал воображаемую красавицу, хватал её в объятия, чуть не душил её, опрокидывал, сам ужасаясь собственной дерзости, и от неистовой страсти кусал подушку, простыни, одерживая в своих мечтаниях сладчайшую победу; но насколько смел он был в одиночестве, настолько робел поутру, услышав шорох женского платья. Однако ж, горя огнём любви к воображаемым красавицам, он запечатлевал в мраморе форму прелестной груди, вызывая жажду к сему сочному плоду любви, создавал и многие иные прелести, округлял, полировал, ласкал их своим резцом, отделывал с великим старанием, придавая им изгибы, указующие дивные соблазны, в назидание девственнику, дабы в тот же самый день он девственность свою утратил. Любая из придворных дам узнавала себя в этих изображениях красоты, и все они произвели Анжело в ангелы. Он касался их лишь взглядом, но дал себе клятву, что от красавицы, позволившей ему поцеловать её пальчик, он добьётся всего.
Одна из самых знатных дам спросила его как-то, почему он такой скромный, робкий и как случилось, что никому из придворных прелестниц не удалось его приручить. Вслед за тем она любезно пригласила его навестить её вечерком.
Не теряя зря времени, Анжело надушился, купил себе плащ из тиснёного бархата, на атласной подкладке, взял у приятеля рубаху с пышными рукавами, расшитый камзол и шёлковые чулки; он взбежал по лестнице, не чуя под собою ног, задыхаясь от волнения, полный надежды, что сбудется наконец его мечта, и, как ни старался, не мог утишить биение сердца, которое прыгало и металось в его груди, как дикая козочка; словом, был он уже охвачен любовью с головы до пят, и его даже бросало в жар и холод.
Дама его и в самом деле была красива. Каппара это тем более понимал, что как ваятель мог оценить округлость плеч, линии гибкого стана и невидимые глазу, но угадываемые тайные совершенства красоты, достойные Венеры Каллипиги{130}. Дама эта отвечала всем тонкостям и законам искусства, притом она была бела и стройна, и голос её был способен всколыхнуть источники жизни, разжечь сердце, мозг и всё прочее. Словом, умела она вызвать в воображении мужчины соблазнительные картины любовных утех, храня при том самый скромный вид, как сие свойственно проклятым дочерям Евы.
Ваятель наш застал её сидящей у камина в глубоком кресле, и дама тут же стала болтать весьма непринуждённым образом, меж тем как он не смел вымолвить ни слова по-французски, кроме как «да» и «нет». Не мог он выдавить из глотки ни единого звука и не находил ни единой мысли у себя в мозгу; он охотно разбил бы себе голову о край камина, не будь он столь счастлив, внимая словам красавицы, которая играла и резвилась, подобно мушке под лучами солнца.
И так пребывал он в немом любовании, и оба незаметно досидели до полуночи, неспешно углубляясь в цветущую долину любви. В полночь наш юный ваятель, счастливый, отправился домой, рассуждая следующим образом: если благородная дама продержала его у своих юбок битых четыре часа, до глубокой ночи, значит, сущих пустяков не хватает, чтобы она оставила его у себя до утра. Основываясь на подобных посылках, он вывел несколько благоприятных заключений и решил завоевать её как самую обыкновенную женщину. Он был готов убить всех: супруга её, её самое или себя, если не удастся ему изведать хотя бы единый час наслаждения. Он и в самом деле был глубоко уязвлён любовью, и думалось ему, что вся его жизнь – ничтожная ставка в любовной игре и один день блаженства стоит тысячу жизней.