Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 61)
– А если б тебе пришлось, чтобы и впредь быть со мною, испить крови новорождённых младенцев, набираясь сил, которые будешь расточать на моём ложе, ужели не стал бы ты сосать эту кровь?
– Да, – сказал я.
– А если бы ты захотел всегда оставаться моим любовником, весёлым, как юноша в свои цветущие годы, полным жизни, упоённым наслаждениями, погружённым в глубины удовольствия, как пловец в волны Луары… разве ты для этого не отрёкся бы от Бога и не плюнул бы в лицо Иисуса?
– Да, – сказал я.
– И если б тебе предстояло ещё двадцать лет монастырской жизни, разве не променял бы ты эти двадцать лет на два года обжигающей любви всегда в таком приятном движении?
– Да, – сказал я.
И тогда я почувствовал, будто сотни острых когтей раздирают мою грудь и тысячи клювов хищных птиц клюют её с клёкотом. Затем меня внезапно подняли над землёй, ведьма уносила меня, махая крылами, и говорила: «Скачи, скачи, мой наездник, крепко сиди в седле, держись за гриву, за шею твоей кобылицы, мчись, мой наездник, скачи, смотри – всё скачет…»
И я увидел, как в тумане, земные города и, получив особый дар прозрения, увидел многих и многих мужчин в объятиях ведьм, блудодействующих в великой разнузданности, выкрикивая слова любви, и все, вцепившись друг в друга, сопрягались в страшных корчах. Тогда моя кобылица, с головой мавританки, мчась над облаками, показала мне землю, соединявшуюся с солнцем, порождавшим мириады звёзд, где миры женского начала сочетались с мирами мужского начала, и вместо слов, кои говорят твари божии, оные миры грохотали громами, меча молнии. Я нёсся всё выше и видел над Вселенной женское естество всех вещей, сочетающееся в любви с державным источником движения. И ведьма, издеваясь, кинула меня в самое средоточие сей ужасающей вековечной схватки, и я пропал там, как песчинка в море. А моя белая кобылица подгоняла меня: «Скачи, скачи, мой славный наездник, смотри – всё скачет». И уразумел я тогда, сколь ничтожен священнослужитель в том вихре зачинающихся миров, где во все времена притягиваются друг к другу металлы, камни, воды, эфиры, громы, растения, рыбы, животные, люди и духи, миры и планеты, и отрёкся я от веры католической. И ведьма показала мне громадное пятно туманности, растекающееся по небу; то был, сказала она, Млечный Путь – капля небесного семени, отделившаяся от потока, пролитого в сопряжении миров. И я скакал дальше на взбесившейся ведьме при свете тысячи миллионов звёзд и жаждал в этом стремлении слиться с природой миллионов существ. И от сего великого усилия любви я упал, сражённый, и, падая, слышал раскаты сатанинского хохота. Я пришёл в себя, лёжа в своей постели. Меня окружали мои слуги, сии мужественные люди вступили в борьбу с дьяволом, вылив на мою постель ведро святой воды, вознося горячие молитвы Господу Богу. Но при всей их помощи я должен был ещё выдержать ужасную борьбу с ведьмой, когти коей впились в моё сердце, причиняя мне невыносимые муки. Однако ж, ободрённый словами моих слуг, родных и друзей, силился я перекреститься, но ведьма, прячась в моей постели, в изголовье, в ногах – везде, щекотала меня, подсмеиваясь, кривляясь, вызывая передо мной множество бесстыдных видений и возбуждая во мне гнусные желания. Наконец, монсеньор архиепископ сжалился надо мной и велел принести ко мне мощи святого Гатьена, и как только святой ларец коснулся моего изголовья, названная дьяволица обратилась в бегство, оставив после себя адский серный смрад, от коего у моих слуг и друзей першило в горле целые сутки. Божественный свет, просиявший в моей душе, открыл мне, что я на пороге смерти вследствие моих прегрешений и борения моего с лукавым. И я молился о даровании мне милости продлить дни мои хоть немного, во славу Господа и его Церкви, во имя неоценённых заслуг Иисуса, на кресте умершего ради спасения всех христиан. За сию молитву была мне дарована милость восстановления моих сил для покаяния в грехах и позволено воззвать ко всем членам капитула собора Святого Маврикия, дабы они содействовали мне в спасении из чистилища, где в страшных муках предстоит мне искупить грехи мои. В конце сей исповеди заявляю, что решение моё призвать суд Божий по делу названной дьяволицы испытанием водой и огнём – есть не что иное, как попустительство, случившееся от лукавого наущения дьяволицы, ибо сие предоставило бы ей возможность ускользнуть от правосудия архиепископа и капитула. Дьяволица тайно созналась мне в том, что ею подговорён, для замены её, иной дьявол, приученный к подобным испытаниям. А ещё заявляю, что жертвую капитулу собора Святого Маврикия всё моё состояние и всё имущество на построение часовни при оном храме. Прошу выстроить её, украсить и освятить в честь святого Жерома и святого Гатьена. Первый из них мой покровитель, а второй – спаситель души моей».
Глава четвёртая. Как ускользнула из рук правосудия мавританка с Горячей улицы и сколь великих трудов стоило сжечь и зажарить её живьём наперекор аду
«Мой дорогой и горячо любимый сын, когда ты прочтёшь эти строки, я, твой отец, буду лежать в могиле, в надежде, что ты станешь молиться обо мне. Заклинаю тебя вести себя в жизни так, как указывает моё письмо, заключающее в себе разумное наставление твоей семье и ради твоего счастья и благополучия, ибо составлено оно в то время, когда ещё свежа в моей памяти великая несправедливость людская. В молодые свои годы я питал честолюбивые замыслы: подняться высоко в церковной иерархии и удостоиться больших почестей, и ни одна иная стезя не казалась мне столь заманчивой. Побуждаемый подобным замыслом, научился я читать и писать и ценою больших трудов приготовился вступить в ряды духовенства. Но, не имея ни покровителя, ни мудрого советчика для успехов на этом поприще, задумал я достичь цели, предложив свои услуги в качестве секретаря, писца или рубрикатора капитулу собора Святого Мартина, где числились самые богатые и влиятельные особы христианского мира. Там мог я вернее всего оказать услуги лицам высокородным и тем самым снискать себе руководителей и покровителей, с помощью коих я, приняв монашество, добился бы митры, как всякий другой, и мог бы занять где-нибудь епископское кресло. Но я, честолюбивый, метил слишком высоко, и ошибку эту указал мне сам Господь на деле. Мессир Жеан де Вильдомир, ставший впоследствии кардиналом, перебил мне дорогу, и я был с позором отстранён. В тот печальный час я получил поддержку и помощь доброго Жерома Корниля, пенитенциария собора, о коем я часто вам рассказывал. Добряк уговорил меня пойти в писцы в капитул Святого Маврикия, архиепископства города Тура, и я с честью исполнял эту обязанность, ибо славился как искусный писец. В год, когда я должен был стать священником, произошло приснопамятное разбирательство по делу дьявола с Горячей улицы, о чём и по сей день вспоминают старики, рассказывая по вечерам молодым эту историю, каковая обошла в своё время всю Францию. Чая, что за оказанную мною услугу капитул продвинет меня на почётное место и честолюбие моё будет удовлетворено, добрый мой учитель возложил на меня всё письмоводство по сему важному делу.
Сперва монсеньор Жером Корниль – старец, приближавшийся к восьмидесяти годам, муж великого ума, справедливости и опыта – заподозрил наличие злого умысла со стороны обвинителей, хотя не терпел похотливых девок и в жизни своей, святой и добродетельной, никогда не имел дела с женщинами. Святость монсеньора Жерома Корниля и была причиной избрания его в судьи. После рассмотрения всех показаний и выслушав ответы бедной девки, убедился он, что, хотя сия жизнелюбивая продажная тварь есть беглая монахиня, ни в каких бесовских деяниях она неповинна, зато великие её богатства стали предметом вожделения её врагов и иных прочих, которых не назову тебе здесь из осторожности. В то время все считали её столь богатой и серебром и золотом, что она могла бы, по их догадкам, купить всё графство Турени, ежели б ей то заблагорассудилось. Оттого-то тысячи лживых и нелепых толков и поклёпов ходили об этой девке и почитались непреложными, вроде евангельской истины, тем более что порядочные женщины завидовали ей безмерно. Удостоверясь, что эта девка не одержима никаким иным бесом, разве только любовным, монсеньор Жером Корниль уговорил её удалиться в монастырь до конца своих дней. Затем, узнав, что некоторые смелые рыцари, стойкие в бою и богатые поместьями, вызвались сделать всё возможное, дабы спасти мавританку, он тайно научил её обратиться к обвинителям и просить суда Божьего, пожертвовав при том капитулу всё своё состояние и тем заставив злые языки умолкнуть. Таким образом был спасён от костра прелестнейший из цветов, когда-либо распускавшийся под нашими небесами. Грешила же она лишь тем, что с излишней нежностью и состраданием врачевала раны любви, которые взоры её причиняли сердцу её обожателей. Но дьявол истинный под видом монаха вмешался в оное дело. И вот как это произошло. Жеан де ла Гэ, злейший враг добродетелей, благонравия и святости, присущих монсеньору Жерому Корнилю, проведал, что бедная девка живёт в тюрьме как королева, и облыжно обвинил великого пенитенциария в сообщничестве с нею и в потворстве ей якобы в благодарность за то, что, по словам сего злоязычного пастыря, она сделала старца молодым, влюблённым и счастливым. Не выдержав клеветы, несчастный старец скончался от горя, поняв, что ла Гэ поклялся погубить его, домогаясь для себя его сана. Действительно, наш господин архиепископ посетил тюрьму и увидел мавританку в прекрасном помещении, на удобном ложе и без оков, ибо, запрятав бриллианты туда, где никому и в голову не пришло их искать, купила она себе расположение тюремщика. Говорили также, что оный тюремщик пленился ею и из любви к ней, а вернее, из страха перед молодыми баронами, любовниками этой женщины, подготовлял ей побег. Бедняга Жером Корниль был уже при смерти. Стараниями Жеана де ла Гэ капитул решил следствие, произведённое пенитенциарием, а также его заключение по этому делу объявить недействительными. Названный Жеан де ла Гэ, в то время простой викарий собора, доказал, что для того требуется признание старика на смертном одре при свидетелях. Тут господа сановники капитула собора Святого Маврикия и монахи из Мармустье через архиепископа и папского легата стали мучить и терзать полумёртвого старца, дабы он к вящей выгоде церкви отрёкся от своего решения, на что он не пожелал согласиться. Долго терзали его, и была наконец мучителями составлена всенародная исповедь, при чтении коей присутствовали самые знатные лица города. Исповедь сия вызвала ужас и смятение неописуемые. По всей епархии в церквах читались для прихожан молитвы об избавлении от напасти, и каждый опасался, как бы дьявол не проник к нему в дом через печную трубу. На самом же деле признания эти исторгнуты были у бедного моего наставника, когда он уже лежал в забытьи и твердил в бреду, что кругом кишит всякая нечисть. Очнувшись и узнав от меня, как гнусно его обманули, умирающий старик возрыдал. Он испустил дух на моих руках в присутствии своего лекаря, преисполненный отчаяния от шутовского посрамления его седин. Нам же успел он сказать, что уходит и, припав к стопам Творца, будет молить Господа отвратить сию бесчеловечную несправедливость. Несчастная мавританка весьма тронула его сердце слезами и раскаяниями, ибо до того, как объявить о суде Божьем, он частным образом исповедал её, благодаря чему ему открылось, сколь прекрасна душа, обитавшая в прекрасном теле. И он говорил о ней как об алмазе, достойном украшать святой венец Господа, после того как она расстанется с жизнью, раскаявшись должным образом. И вот, дражайший мой сын, поняв из того, что говорилось в городе, и из немудрёных ответов несчастной мавританки всю подоплёку оного дела, решил я по совету мэтра Франсуа де Ганжеста, лекаря нашего капитула, притвориться больным и оставить свою службу в соборе Святого Маврикия и в архиепископстве, не желая обагрять рук своих в невинной крови, каковая вопиет к Богу и будет взывать к Нему до дня Страшного суда. Тогда выгнали прежнего тюремщика и на место его назначили второго сына палача. Он вверг мавританку в каменный мешок и, безжалостный истязатель, надел ей на руки и на ноги оковы весом в пятьдесят фунтов, а также деревянный пояс. Тюрьму стерегла стража из городских арбалетчиков и стража архиепископства. Девку мучили и пытали, дробили ей кости; сломленная страданием, она призналась в том, в чём обвинял её Жеан де ла Гэ, и была приговорена к сожжению на поле Сент-Этьен после стояния на церковной паперти в рубахе, пропитанной серой. Богатство её должно было перейти к капитулу, и прочая, и прочая.