Оноре Бальзак – Мелкие неприятности супружеской жизни (страница 80)
Однако чтобы самолюбие могло собрать этот драгоценный урожай, нужно, чтобы на женщину обратили внимание. А между тем если жена сидит рядом с мужем, на нее никто не смотрит. Каролина с горечью обнаруживает, что весь зал не сводит глаз с женщин, которые являются в театр без мужа, с женщин эксцентрических. Как бы она ни старалась, во что бы ни наряжалась, какие бы позы ни принимала, награда оказывается слишком мала сравнительно с усталостью, затратами и скукой, и вскоре Каролина охладевает к театру, как прежде охладела к ресторанам: от вкусных блюд Каролина толстела, от театра она желтеет.
В этом случае Адольф (или всякий другой человек на месте Адольфа) уподобляется тому лангедокскому крестьянину, который страшно мучился от
«Право, – говорит Адольф, совершенно сбитый с толку, в тот день, когда жена без всякой причины отвергает его предложения, – хотел бы я знать, чем вам угодить?..»
Каролина с высоты своего величия бросает взгляд на мужа и, выдержав паузу, достойную актрисы, изрекает:
– Я не страсбургская гусыня и не жирафа[588].
– По правде говоря, для четырех тысяч франков в месяц можно найти лучшее применение, – отвечает Адольф.
– Что ты хочешь сказать?
– Если пожертвовать хотя бы четверть этой суммы почтенным каторжникам, юным воришкам, выпущенным из тюрьмы, или честным преступникам, можно прославиться не хуже человека в коротком синем плаще[589], – продолжает Адольф, – а таким мужем молодая жена может гордиться.
Эта фраза хоронит любовь, а потому Каролина принимает ее очень плохо. Следует объяснение. Занимательные подробности этой и ей подобных сцен изложены в следующей главе, заглавие которой вызовет улыбку и у любовников, и у супругов. Однако если существуют желтые лучи[590], отчего бы не существовать дням, окрашенным в этот сугубо супружеский цвет?
В этих широтах вам предстоит участие во множестве маленьких интермедий, вставленных в большую брачную оперу; вот их образец.
Однажды вечером после обеда вы сидите вдвоем, а поскольку вы уже очень много раз оставались вдвоем, у вас с языка слетают кое-какие язвительные словечки.
– Берегись, Каролина, – говорит Адольф, которому не дает покоя мысль о стольких бесполезных тратах, – мне кажется, что твой нос имеет наглость краснеть дома ничуть не меньше, чем в ресторане.
– Ты сегодня не слишком любезен!..
– Видишь ли, милая, ты, должно быть, слишком туго шнуруешься, это вредно для здоровья.
Лишь только мужчина произнесет эту фразу, любая женщина (поскольку знает, что корсеты делаются из гибкого материала) немедленно хватает свой корсет за нижний край и оттягивает его со словами:
– Смотри, сюда руку можно просунуть! Я никогда не шнуруюсь слишком туго[591].
Именно так и говорит Каролина.
– Ну, значит все дело в желудке.
– Что общего у желудка с носом?
– Желудок – это центр, который сообщается со всеми нашими органами.
– А разве нос тоже орган?
– Конечно.
– В таком случае твой орган в настоящую минуту служит тебе очень скверно… (Она поднимает глаза и пожимает плечами.) Послушай, Адольф, что я тебе сделала?
– Ровно ничего; я просто шучу, но не могу тебе угодить, вот беда, – отвечает Адольф с улыбкой.
– А моя беда состоит в том, что я вышла замуж за тебя. Зачем я не вышла за другого?
– Я с тобой совершенно согласен.
– Если бы я носила другую фамилию и имела наивность, кривляясь перед зеркалом, сказать, как делают кокетки, если желают выведать, нравятся они мужчине или нет: «Что-то у меня нос покраснел», – ты бы ответил мне: «Как можно, сударыня, вы на себя клевещете! Во-первых, это совершенно незаметно; а во-вторых, это отлично подходит к вашему цвету лица… Да и вообще после обеда такое случается со всеми!» – а потом воспользовался бы поводом осыпать меня комплиментами… Я ведь тебе не говорю, что ты растолстел, что у тебя щеки красные, как у каменщика, а я люблю мужчин бледных и худощавых?..
В Лондоне говорят: «Не прикасайтесь к секире!»[592] Во Франции следует говорить иначе: «Не прикасайтесь к женскому носу…»
– Столько шуму из-за капли природной киновари, – восклицает Адольф. – Вини в этом Господа Бога, которому заблагорассудилось положить больше краски в одном месте, чем в другом, а не меня… ведь я тебя люблю… и хочу, чтобы ты была само совершенство, и потому кричу тебе: «Берегись!»
– В таком случае ты любишь меня чересчур сильно, потому что в последнее время только и делаешь, что говоришь мне разные гадости, унижаешь меня под тем предлогом, что якобы желаешь избавить меня от несовершенств… Пять лет назад тебе ничто не мешало считать меня совершенством…
– По-моему, ты более чем совершенство, ты прелесть!..
– Несмотря на избыток киновари?
Адольф, видя, что от жены веет гиперборейской стужей, ставит стул поближе к ней. Каролина, которой приличия не позволяют встать и уйти, подбирает юбку, как бы желая показать, что между ней и Адольфом – пропасть. Некоторые женщины проделывают это с вызывающей дерзостью; однако жест их может иметь два разных значения: если бы речь шла о висте, мы бы сказали, что женщина делает либо
– Что с тобой? – спрашивает Адольф.
– Хотите выпить воды с сахаром? – спрашивает Каролина, озаботившаяся вашим здоровьем и исполняющая (поневоле) роль служанки.
– С какой стати?
– У вас желудок плохо варит, вы, должно быть, очень мучаетесь. Может, добавить вам в стакан воды с сахаром каплю водки? Доктор говорил, что это превосходное средство…
– Что-то ты слишком тревожишься о моем желудке!
– Он в центре, он сообщается со всеми органами, он подействует на сердце, а потом того и гляди на язык.
Адольф встает и принимается молча расхаживать по комнате; он размышляет о том, что у жены его откуда-то взялось остроумие; день ото дня она становится все сильнее и все язвительнее; она так мастерски овладела искусством досаждать и перечить, что ее боевая мощь приводит Адольфу на память сражения Карла XII с русскими[594]. Между тем гримаса на лице Каролины его тревожит: кажется, она вот-вот лишится чувств.
– Вам дурно? – спрашивает Адольф, уступая голосу великодушия – того чувства, которое женщины всегда оборачивают себе на пользу.
– Конечно, если после обеда муж расхаживает перед тобой, как маятник, тошнота к горлу подступает. Но вы всегда так: вам не сидится на месте… Смешно, право… Все мужчины большие сумасброды…
Адольф садится у камина подальше от жены и погружается в размышления: ему представляется, что брак – степь, поросшая крапивой.
– Ты что же, дуешься?.. – осведомляется Каролина, понаблюдав четверть часа за мужней физиономией.
– Нет, исследую, – отвечает Адольф.
– Какой же у тебя скверный характер! – говорит она, пожав плечами. – Неужели это из-за того, что я сказала насчет твоего живота, талии и пищеварения? Ты разве не понимаешь, что я просто хотела тебе отомстить за твою киноварь? Если судить по тебе, мужчины кокетливы ничуть не меньше женщин… (Адольф безмолвствует.) Право, очень мило с вашей стороны – перенимать наши свойства… (Адольф молчит.) Я шучу, а ты злишься… (она смотрит на Адольфа), ты в самом деле злишься… А я вот не такая: не могу вынести мысли, что тебя хоть немного обидела! Между прочим, мужчина бы никогда не догадался, что твою грубость можно объяснить дурным пищеварением. Это не
Каролина смотрит на Адольфа с улыбкой: Адольф сидит как каменный.
– Нет, ни за что не засмеется… И вот это вы на своем языке называете мужчина с характером… О, насколько же мы, женщины, лучше вас!
Она усаживается Адольфу на колени, и он не может не улыбнуться. Эту долгожданную улыбку, добытую едва ли не с помощью паровой машины, Каролина немедленно обращает против мужа.
– А теперь, дружок, признай, что ты неправ! – говорит она. – Зачем дуться? Мне ты нравишься такой, как есть! Для меня ты такой же стройный, как в день нашей свадьбы… даже еще стройнее.
– Каролина, если муж и жена обманывают друг друга насчет таких мелочей… если делают уступки и не злятся, не краснеют… знаешь, что это означает?
– Что же? – спрашивает Каролина, встревоженная драматическим тоном Адольфа.
– Что они меньше любят друг друга.
– О! толстое чудовище, теперь я поняла: ты злишься, чтобы я поверила, что ты меня любишь.
Увы! скажем честно: Адольф говорит правду, но говорит ее тем единственным способом, каким можно ее высказать, – шутя.
– Зачем было меня мучить? – спрашивает она. – Если я что-то делаю не так, разве не лучше мне это объяснить ласково, а не так грубо, как ты (она повышает голос): «У вас нос покраснел!» Так поступать нехорошо! Тебе на радость скажу, как твоя любимая Фиштаминель: «Это не по-джентльменски!»
Адольф хохочет и идет на мировую; он так и не сумел понять, что нравится Каролине и как привязать ее к себе, зато он начинает понимать, чем его привязывает Каролина.