Оноре Бальзак – Мелкие неприятности супружеской жизни (страница 65)
Вот знак величия души.
«Сударыня, если этот человек дурно обращается с вами при закрытых дверях, это дело ваше, но я не потерплю, чтобы он обижал вас в моем присутствии: это оскорбительно для меня».
Вот проявление подлинного благородства.
Верх великодушия – шапочка, положенная одним судьей в изножье постели, где спала с любовником его преступная жена.
Прекрасна бывает и месть. Мирабо великолепно описал в одной из тех книг, которые сочинял для денег, угрюмое смирение итальянки, по воле мужа обреченной медленно гибнуть вместе с ним в мареммах[506].
Брачная катастрофа, которой определенной части мужей не удается избежать, почти всегда влечет за собой перипетию. После этого вокруг вас все приходит в покой. Ваша покорность судьбе, если вы решаете покориться, пробуждает в душе вашей жены и ее любовника жгучее раскаяние; само счастье, которым они наслаждаются, дает им представление о глубине причиненного вам горя. Сами того не подозревая, вы сопутствуете им во всех их усладах. Заглушить голос добра и милосердия, звучащий в каждом человеческом сердце, не так легко, как порой думают; те двое, что составляют источник ваших мучений, как никто иной, желают вам добра.
В тех сладостно-непринужденных беседах, какие мы ведем в перерывах между любовными забавами, когда, можно сказать, ласкаем друг друга мыслями, жена ваша нередко говорит вашему Созию: «Уверяю тебя, Огюст, теперь я от всей души желаю моему бедному муженьку счастья; в сущности, он человек неплохой; будь он мне не мужем, а всего лишь братом, чего бы я только не сделала, чтобы доставить ему удовольствие! Он меня любит, и от его дружеского расположения мне не по себе…» – «Да, он добрый малый!..»[507]
С этих пор избранник вашей супруги окружает вас почтением; он от всей души желает возместить ущерб, который вам причинил, но ему мешает то гордое презрение, которое проскальзывает в каждом вашем слове, выражается в каждом вашем жесте.
В самом деле, человек, в чей дом вторгся Минотавр, поначалу уподобляется неловкому актеру, не успевшему освоиться с новой для него сценой. Уметь с достоинством играть роль одураченного мужа донельзя трудно; впрочем, великодушие еще не сделалось нынче такой небывалой редкостью, чтобы мы не смогли отыскать в свете и вывести на страницах нашей книги образцового супруга.
Итак, если вы ведете себя безупречно, жена ваша начинает исподволь покорять вас своей предупредительностью. Она прочно усваивает в разговорах с вами дружеский тон. Мир и согласие в доме – одна из первых наград, скрашивающих мужу жизнь в обществе Минотавра. Человеку на роду написано приспосабливаться к самым несносным условиям существования, и потому, несмотря на неистребимое благородство вашей натуры, вы не сможете противиться могучим чарам, действию которых подвергаетесь постоянно, и отринуть те мелкие выгоды, какие сулит вам ваше новое положение.
Допустим, что Минотавр вторгся в семейную жизнь гастролатра[508]! Естественно, тот требует, чтобы обидчик ублажал его желудок. Получая наслаждение в новых формах, вы обзаводитесь новыми привычками. Вы усваиваете себе новые ощущения.
Однажды, возвращаясь из министерства, вы застываете перед богатой и вкусной библиотекой Шеве[509] и бесконечно долго созерцаете тамошние шедевры, не решаясь ни потратить сто франков, ни расстаться с мечтой об удовольствиях, которые сулит страсбургский пирог[510]; с каким же удивлением, вернувшись домой, обнаруживаете вы, что сей пирог как ни в чем не бывало красуется на буфете в вашей столовой. Что это, не гастрономический ли мираж?.. Объятый сомнениями, твердым шагом идете вы навстречу ему (пирог – существо одушевленное!) и едва не ржете от восторга, вдыхая аромат трюфелей, несущийся из-под искусно испеченной золотистой корки; вы склоняетесь над пирогом то так, то эдак, все нервные окончания вашего нёба, кажется, обретают душу, вы предвкушаете настоящий праздник и, вне себя от восхищения, но во власти угрызений совести, отправляетесь к жене.
– По правде говоря, друг мой, покупать страсбургский пирог нам не по карману…
– Да ведь он достался нам даром!
– Как это?
– Ну конечно, нам прислал его брат господина Ашиля…
Тут вы замечаете в уголке господина Ашиля. Холостяк здоровается с вами; судя по всему, он счастлив, что вам по душе его дар. Вы бросаете взгляд на жену: она краснеет; минуту-другую вы в задумчивости поглаживаете подбородок и, поскольку вы не говорите любовникам «спасибо», они понимают, что вознаграждение принято.
Произошла внезапная смена министерства. Муж, член Государственного совета, еще вчера мечтавший о месте главноуправляющего, теперь боится потерять и то, что имел; новые министры все до одного принадлежат к числу его недругов, и он переходит на сторону конституционной оппозиции. Предвидя близкую немилость, он едет в Отей искать утешения у старого друга, который толкует ему о Горации и Тибулле[511]. Вернувшись домой, он обнаруживает, что стол в столовой накрыт так роскошно, как будто к обеду ждут самых влиятельных членов Конгрегации[512]. «По правде говоря, госпожа графиня, – говорит он в сердцах, входя в спальню супруги, завершающей свой туалет, – я не понимаю, куда подевалась ваша обычная деликатность?.. Хорошее же вы выбрали время, чтобы давать обеды… Два десятка людей узнают…» – «Узнают, что вы уже главноуправляющий!..» – подхватывает она, вручая ему королевскую грамоту… Ошеломленный, он берет письмо, вертит его в руках, ломает печать. Ноги не держат его, он садится, разворачивает бумагу… «Я знал, – говорит он, – что во всяком министерстве найдутся люди, способные оценить…» – «Да, дорогой! Но главное, что господин де Вильплен поручился за вас его преосвященству кардиналу де… при ком он состоит…» – «Господин де Вильплен?..» Вознаграждение столь щедро, что муж прибавляет с улыбкой главноуправляющего: «Черт возьми, дорогая моя: это ваших рук дело!..» – «О, я тут совершенно ни при чем!.. Адольф поступил так по зову сердца, из привязанности к вам!..»
Однажды вечером бедняга-муж, вынужденный остаться дома из-за проливного дождя, а быть может, уставший проводить время за карточным столом, в кафе или салонах, наскучив всеми развлечениями на свете, поневоле плетется после обеда следом за женой в супружескую спальню. Погрузившись в мягкое кресло, он, как некий султан, ждет, пока ему принесут кофе, и всем своим видом, кажется, говорит: «В конце концов, это моя жена!..» Сирена собственноручно готовит супругу его любимый напиток, с величайшей тщательностью процеживает кофе, кладет сахар, пробует, с покорством одалиски подносит своему господину и повелителю, а затем пытается развеять его печаль тонкой шуткой. До сих пор наш супруг был уверен, что его жена глупа; но, услышав то остроумное замечание, каким вы, сударыня, изволили его поддразнить, он поднимает голову с видом собаки, взявшей след зайца. «Как, черт подери, она до этого додумалась?.. Скорее всего, по чистой случайности!» – думает он. С высоты своего величия он отпускает острое словцо в ответ. Супруга не остается в долгу, разговор делается живым и увлекательным, и муж, человек весьма и весьма неглупый, с изумлением обнаруживает, что жена его обладает самыми разнообразными познаниями, что она с поразительной быстротой умеет прибрать нужное словцо, а такт и деликатность внушают ей мысли, прелестные своей новизной. Муж не узнаёт свою жену. Жена замечает впечатление, произведенное ею на мужа, и, столько же для того, чтобы отомстить ему за былое презрение, сколько и для того, чтобы выставить в наилучшем свете своего любовника, которому она, можно сказать, обязана сокровищами своего ума, воодушевляется и ослепляет супруга своим великолепием. Муж, больше чем кто бы то ни было способный оценить вознаграждение, от которого в некоторой степени зависит его будущность, начинает склоняться к мысли, что, возможно, страсти изостряют женский ум.
Но как определить, какой именно наградой осчастливить мужа?
Между порой, когда дают себя знать последние симптомы, и эпохой супружеского мира, к описанию которой мы не замедлим перейти, проходит не меньше десятка лет. Естественно, что за время, отделяющее пик гражданской войны от момента, когда супруги по обоюдной склонности подписывают мирный договор между женским народом и его законным повелителем, освящающий своего рода матримониальную Реставрацию, призванную, по выражению Людовика XVIII, сомкнуть края революционной бездны[513], – за это время порядочная женщина, как правило, не ограничивается одним-единственным любовником. Анархия знает свои неизбежные фазы. Буйная власть трибунов сменяется властью сабли или пера; ведь любовники, чья верность исчисляется десятилетиями, – большая редкость. Наконец, поскольку наши подсчеты доказали, что, осчастливив трех холостяков, порядочная женщина только-только уплатит свою подать физиологии или дьяволу, логично предположить, что она побывает за десяток лет далеко не в одном любовном краю. Если же междуцарствия, отделяющие одно увлечение от другого, чересчур затягиваются, случается, что женщина, то ли из каприза, то ли из любвеобильности, то ли из пристрастия к новизне, не пренебрегает и собственным мужем.