Онии Нвабинели – Когда-нибудь, возможно (страница 9)

– Мило. Очень мило, Нейт. – Глория отдергивает шторы и распахивает окно. Свет режет мне глаза.

– Да чтоб тебя, Гло. Ну зачем ты так? – стону я.

– Короче. Ты либо идешь и принимаешь ванну, либо я приведу сюда Ма с папой и заставлю их вызвать пасторов из миссии Кеннета Коупленда, чтобы те провели обряд изгнания из тебя демонов нечистоплотности. Выбирай. – Она стоит, уперев руки в бока. За тридцать шесть лет жизни она ни разу не вышла из спора проигравшей – как такое возможно?

– ЛАДНО, – цежу я сквозь зубы. – Я приму ванну.

– Наконец-то, блин, – ворчит Нейт.

В ванной комнате зубная щетка Кью как ни в чем не бывало тусуется рядом с моей в бирюзовом стакане на раковине. Я вспоминаю, как мы стояли в «Бутс»[25]: Квентин ожидаемо опоздал на встречу со мной, а потом сто лет выбирал такую заурядную вещь. Я быстро потеряла терпение и принялась изводить его едкими замечаниями.

– Это просто зубная щетка, Квентин, – сказала я. – Подобный выбор не требует тех усилий, которые ты в него вкладываешь.

– Да ты порадуйся лучше – я так сильно тебя люблю, что готов пережевывать еду за двоих, когда нам стукнет восемьдесят и ты останешься без зубов.

Мое раздражение испарилось почти моментально.

Я зажмуриваюсь и не открываю глаза, пока боль не утихает.

Би и Глория усаживают меня в ароматную воду. Они сначала распутывают, затем массируют с шампунем мое афро, Глория трет мочалкой мне спину. Такое чувство, будто кожа слезает с меня с каждым ее движением. Наверное, мне следовало бы устыдиться своего вида: на запястьях синяки – следы моих собственных пальцев, которыми я все эти дни стискивала саму себя, чтобы не рассыпаться на мелкие осколки. Я безвольно роняю руки в воду. До чего легко было бы скользнуть за ними вниз и присоединиться к Кью – эта мысль посещала меня не раз с тех пор, как он умер.

Всему отведен свой срок. У меня есть немного времени оклематься, достичь стадии «ей лучше», прежде чем моя группа поддержки растворится во тьме, когда устанет от меня, от моей скорби. Любовь, исходящая от родных и друзей, придавливает к земле. Все желают мне добра, а я бы хотела сбросить этот груз хоть на секундочку и прийти в себя. Но горе не действует в одиночку – оно всасывает всех и вся в свой омут, и единственный способ избежать этой участи – при условии, что горе не касается вас напрямую, – это дистанцироваться. Я бросаю взгляд на Би. Я не готова с ней расстаться.

Би льет воду мне на макушку. Гло берет меня за руку и подстригает мне ногти. Они помогают мне выбраться из ванны – вода подо мной серая.

– Какая мерзость, – говорю я.

– Тоже мне новости, – бурчит Глория.

За ночь из постели выветрился запах Квентина. Не осталось ни тонкого аромата, который ощущался, когда я перекатывалась с боку на бок, ни даже его следа – когда я зарывалась носом в подушки. Тем утром я проснулась с бешено колотящимся в груди сердцем. Хотелось закричать, но какой смысл? Я ведь сама виновата. Оказывается, если киснуть в собственном горе и преть в постели днями напролет, наволочки перестают пахнуть вашим мужем. Я возвращаюсь в спальню – Ма протерла пыль, сменила белье в кровати и зажгла ароматическую свечу. Она целует мои веки. Я замечаю, что под глазами у нее пролегли тени – несомненно, по моей вине. Меня гложет совесть.

– Тебе полегче? – спрашивает Ма.

– Полегче, – отвечаю я со всей твердостью в голосе, на какую способна. На это меня хватает. – Спасибо, Ма.

Я сдерживаю замечание насчет свежей постели – все мои надежды на возвращение запаха Кью ныне утекают в сток вместе с мыльными хлопьями. Когда я думаю о подобном – о том, что и другие мелочи, составлявшие Кью, – то, как звучал его голос спросонья, как выглядело его «задумчивое» лицо, как все его рубашки протирались на левом локте до прозрачности, – будут и дальше растворяться даже в моей памяти, – у меня перехватывает горло.

Ма улыбается.

– A hu ru m gì n'anya[26].

Что-то новенькое: мне сообщают, что я любима – будто у меня есть шанс об этом забыть.

Пока Гло втирает мне в плечи лосьон, а Би роется в ящике с трусами, я ощупываю свои впалые щеки, торчащие ключицы, появившийся просвет между бедер. Интересно, Кью узнал бы меня такую?

– Ну-ка, детка, – Би подходит ко мне с найденными трусами. Ее лицо выражает предельное сочувствие. – Давай-ка тебя оденем.

6

Квентин был любителем сбегать от проблем.

В первый раз он сбежал из большого старого особняка, от призрака довольно известного в обществе отца и невыносимой матери – и так променял мир благотворительных балов и старых денег на куда менее роскошную жизнь. Во второй раз Кью подошел к вопросу более основательно. Он знал, что каждому нужен свой план Б. Этот его урок я усвоила.

Звонит Аспен, а я спросонья плохо соображаю, забыв, что больше не отвечаю на звонки. Телефон сгоняет с меня остатки сонливости; не отдавая отчета своим действиям, я нажимаю на зеленый кружок, Аспен тотчас извергает мне в ухо порцию яда, и я буквально отшатываюсь от динамика.

Надо сказать, Аспен – далеко не приятный человек. Она считает, что право страдать принадлежит только ей, поэтому сначала спустит с вас шкуру, а потом уже вонзит клыки. Ее тон по умолчанию – злобное шипение. Она недовольна: я избегаю ее, а ведь Аспен избегать нельзя; к ней необходимо относиться с благоговением, а ее нужды исполнять в первую очередь. Я ожидала, что главной темой этой беседы станет тот Неожиданный Ночной Визит, но Аспен берет на себя задачу изложить по пунктам, почему считает виновной в смерти Кью меня. И вот я лежу в супружеской постели в пижаме покойного мужа и слушаю лекцию, как не оставила ему никакого иного выхода из отношений, кроме суицида.

– Я в жизни не встречала столь эгоистичных людей. – Ледяной тон Аспен становится холоднее еще на десяток градусов. Звучит убедительно. – Ты считаешь, что у тебя монополия на муки? – спрашивает она. Вот это ирония – аж глаза щиплет.

Она как бревно в чужом глазу, попрекающее соринку в вашем.

– Он – мой сын. Ты знала его всего ничего, но при этом не способна снизойти до меня и поинтересоваться, как я себя чувствую?

«Всего ничего», по мнению Аспен, – это почти три года ухаживаний и десять лет в браке, и данное восприятие с точностью демонстрирует ее ко мне отношение. Смешно. И я смеюсь. Захожусь таким смехом, что заглушаю голос свекрови. Я обрываю звонок в разгар ее тирады и зашвыриваю телефон в другой конец комнаты. Хватит с меня раздражителей. Меланхолия требует концентрации.

Привлеченная шумом, в комнату заходит Глория и подбирает с пола мой телефон – экран в свеженьких трещинах.

– Ты, похоже, не в духе, – зачем-то говорит она.

Глория только что из спортзала, вся блестит от пота, излучает здоровье и энергию. Она – анти-я. Мне хочется навалять ей. При виде Глории – с ее затянутыми в лайкру ногами и спортивной сумкой, с ее детьми-ангелочками и живым мужем – мне хочется кричать. Я испытываю к сестре ненависть, какую способна испытывать только та, чья жизнь остановилась, покуда у всех остальных все по-прежнему идет своим чередом.

Глория убеждает меня поговорить с ней, но все, что я могу сказать, приведет сестру в ужас. Она стоит на своем, поэтому я велю ей выметаться, и, пусть она сохраняет спокойствие, я замечаю ничтожный промельк обиды в ее глазах. Гло уходит, закрывает за собой дверь, а мне остается лишь проигрывать в голове слова Аспен. Впрочем, свекровь теряет хватку – она не сказала ничего такого, в чем я уже не укорила себя сама. Ранним утром первого января, глядя, как фургон увозит того, кто был моим мужем, я думала: теперь я – женщина, которой придется убеждать окружающих, что наши с Кью отношения были настоящими. Стабильными. Придется в красках расписывать наше семейное счастье. С тех пор прошло немного времени, и на меня накатило ошеломляющее ощущение собственного провала.

Какой толк от любви, если она упускает из вида то, что затягивает вашего мужа под землю, туда, откуда нет выхода? Как уложить в голове, что Кью, которого я уговорила пить мультивитамины и два литра воды в день, и тот, кто согласился на эти продлевающие жизнь меры и все равно убил себя, – это один человек? Человек, напоминавший мне сдать мазок на цитологию шейки матки. Тот, кто с плохо скрываемой нежностью наблюдал, как я натягиваю колготки по утрам. Я знала о нем все. Знала, что левое колено у него постоянно щелкало из-за падения с лошади в девять лет. Что он ненавидел грибы во всех проявлениях, кроме шиитаке. Что у него умеренно выраженная аллергия на клубнику, которую он все равно ел, считая, что не стоит лишать себя удовольствия вкушать сочные спелые ягоды, пусть даже пару часов после этого будет зудеть весь рот. А может, я и вовсе его не знала. Эта мысль, зародившаяся в ночь его гибели, так и сидит у меня внутри. Может быть, он любил меня лишь до определенной степени. До степени, которая не включала в себя желание довериться мне. И это, похоже, моя вина, так? К чьим еще ногам я могу возложить эту вину? Аспен думает, что уделала меня, но возможно ли это? Не она поскользнулась в его крови. Господи, как больно.

Вряд ли Аспен единственная, кто винит в смерти Кью меня. Мои родные осмотрительно не упоминают Квентина в разговорах. Может, они солидарны с Аспен? Может, и они чувствуют себя виновными, но не высказывают этого вслух? Может, и Джексон так думает?