Онии Нвабинели – Когда-нибудь, возможно (страница 3)

Она поднимает стекло, и я снова гляжусь в свое отражение. Через секунду водитель выруливает на дорогу, и машина уезжает в ночь.

После этого я долго не могу согреться.

Джексон, лучший друг Квентина, – единственный человек, кроме Аспен, с которым Кью поддерживал отношения, когда отрекся от прежней жизни, банкетов и окружения голубой крови. Джексон – добродушный адреналиновый наркоман, который на каждое Рождество присылает нам подарочную корзину из «Фортнум и Мейсон»[10] и скитается по миру в поисках новых неординарных способов погибнуть. Его страница в «Инстаграме» полна фоток, где он (чаще всего без футболки) висит над обрывом какой-нибудь горы или творит еще какую-то глупость, а подпись под снимком гласит что-то типа: «Сан-Паоло: #жаждажизни #спасибомир #рисковый».

Как раз из-за этого здорового пренебрежения к жизни и смерти я поступаю с Джексоном так же, как с Аспен: игнорирую его звонки со дня смерти Кью. Нелогично, знаю, но, если уж по справедливости, это он должен быть на столе у коронера. Какая ужасная мысль. Но горе выжигает и сочувствие, и участливость. Я вся – один большой эгоистичный пучок оголенных нервных окончаний.

Вспыхивает воспоминание о той ночи. Джексон приехал на сраном ревущем «бугатти» – подумать только. Обезумевший от паники и боли, которые пересилили даже новогоднее опьянение. Он выглядел как потерявшийся малыш.

Я обещаю себе ответить на его следующий звонок. И сдерживаю это обещание – зная, что делаю это не без умысла.

– Ева. Черт. Я не думал, что ты… Я тебе столько раз звонил.

– Привет, Джек. Прости. Я не могла… Очень тяжело было. Думаю, сам понимаешь.

– Послушай, я хочу заехать. Если ты не против. Я… Я не могу здесь находиться. Я все думаю о нем и о той ночи, и я…

– Джек, – обрываю я его. – Он оставил тебе записку? Мне он ничего не оставил. – Тяжело выговаривать эти слова – мешает комок в горле. Джексон плачет.

– Мне так жаль, Ева. Нет, у меня ничего нет. Я все обыскал, но ничего не нашел. Я все жду, когда мне письмо бросят в ящик или что-то типа того. Клянусь, я не знал, что ему было… Я должен был заметить. Прости. Прости.

Еще одно воспоминание. Джексон кое-как выбрался из машины и повалился на колени, а я, онемелая, вся в крови, сидела на заднем сиденье полицейской машины, свесив наружу ноги.

Я выдавливаю извинение и нажимаю отбой – я слишком слаба, чтобы взвалить на себя еще и чувство вины Джексона.

Неделя. Мой муж умер, и неделя ушла на то, чтобы все начало меняться. Это проявляется в настроениях окружающих. Для посторонних кошмар ограничивается знанием, что мне плохо. И на этом все. Я их не виню. У этих людей есть собственные жизни, и для них кошмар уже закончился. У них есть возможность вернуться к обыденности. Закрыли дверь – и до свидания. Поток визитеров иссяк, пластиковые контейнеры из-под еды отмыты и возвращены владельцам. Звонки от доброжелателей раздаются все реже, а потом и вовсе прекращаются, но мой телефон по-прежнему не умолкает. Аспен. Я игнорирую ее. Глория сетует, что я не желаю общаться с Аспен, и эти сетования становятся все более язвительными. Ее я тоже игнорирую.

Я щиплю себя за руку, чтобы развеять горечь от бесконечной неприязни Аспен. Придумываю сотни остроумных возражений, доводов, которые должны вразумить мою свекровь. Кью любил меня. Женился на мне. Мы были счастливы. Эти аргументы вспыхивают в глубине души и столь же быстро угасают. Кью оставил меня. Это я была счастлива. А еще слепа. Мое неведение теперь служит определением нашему браку. Ядерным боезарядом для арсенала Аспен. Мне ни за что не дадут отделить смерть Кью от собственного чувства вины.

В реальной жизни мужья умирать не должны. Особенно в возрасте тридцати трех лет и в отличной форме; особенно при живой жене, которая не может справиться с потерей. Будущее – гигантская черная бездна; непроглядная – для меня. До смерти Кью я четко представляла себе наш дом на пенсии: невероятная махина на взморье, как в «Истории дизайна»[11], комнаты набиты книгами и фотографиями. Я даже шум прибоя слышала. Теперь же, мысленно обратившись к грядущему, я не вижу ничего. Каких-то две недели назад я была женщиной с мужем, который наполнял ее мир яркими, радужными моментами. Сейчас я – женщина с перепачканными кровью джинсами и пустым взглядом, которая орет на сестру, пугает мать и бьется в истериках до одышки. Женщина, которую душит горе. Женщина, которая вопрошает: как я сюда попала? как, черт подери, со мной такое произошло? неужто я такое заслужила?

3

Дочь двух весьма успешных нигерийцев не может вырасти и не узнать, что такое настойчивость и искусство долготерпения. Родители собрали вещи, покинули Бенин и приземлились в Лондоне, твердо настроившись воплотить в жизнь мечту типичных игбо и обеспечить нам наилучшую участь из всех доступных в Британии. Это подразумевало учебу в частных школах. Для нас с Глорией – пансионат в школе Сент-Джуд, для нашего брата Нейта – школа для мальчиков чуть дальше по улице. Ну, знаете: клетчатые юбки в складку, уроки латыни, тесные пиджаки и общество богатых белых, которые считают себя лучше и, когда вы с понурым видом бродите по надраенным коридорам, посмеиваются над вашим перманентом[12] из-за схожести с Лайонелом Ричи. Школьная жизнь была одним большим уроком унижения. В Сент-Джуде, где училось больше восьми сотен человек, я была одной из десяти чернокожих девочек. Глория была второй. Остальные учились в старших параллелях, и, проходя мимо друг друга, мы сталкивались взглядами, выражавшими единодушное отвращение к публике, в окружении которой вынужденно проводили дни напролет.

Наши родители считали, что все делают правильно. Нигерийские родители не допускают возможности провала. У нигерийского ребенка есть два выбора: преуспеть или преуспеть еще больше. Заурядность иссекается, как раковая опухоль, и при помощи дисциплины, суровой диеты и лучшего образования, оплаченного государственными субсидиями и грабительскими суммами за обучение, из податливых плодов ваших чресел выковываются хирурги и юристы мирового класса.

Я и прежде была мимозой стыдливой и изо всех сил старалась не отсвечивать – в отличие от Глории, которая добилась статуса капитана сразу двух спортивных команд – по лакроссу и хоккею с мячом – и начала заплетать волосы в косы, то есть больше не оставляла жирные следы масла «Афро-блеск» на всех поверхностях, с которыми соприкасалась ее шевелюра. Но меня Сент-Джуд вынуждал прятаться в самой себе, как замысловатая фигурка оригами.

– Ты словно хочешь, чтобы я была несчастна, – пожаловалась я маме, плюхнувшись на пол посреди кухни после очередной неудачной попытки убедить ее забрать меня из Сент-Джуда и разрешить посещать обычную районную школу. Ма, которая каждый день вставала в четыре утра и отправлялась в лабораторию на другом конце Лондона анализировать образцы для своей докторской диссертации, посмотрела на меня так, что у меня кровь застыла в жилах.

– Во-первых, я что – твоя подружка? – уточнила она. – Oya, pua n'ebe à![13] Вставай, я сказала! Никто не разрешал тебе валяться на полу в форме, за которую заплатили мы с отцом, и заявлять, что я желаю тебе несчастья. Что у тебя там за беды такие?

Проблема в том, что вы не можете просто взять и рассказать своим африканским родителям о школьных невзгодах. Ма и папа надрывались, чтобы дать нам лучшее образование, и плохо отзываться о Сент-Джуде было бы все равно что высмеивать их старания, выступать в роли неблагодарного отпрыска. Родители считали, что в Сент-Джуде не будет проблем, типичных для государственных школ. Они ошибались – разница была лишь в том, что травили меня детки с чопорным акцентом и двойными фамилиями. И я знала, чем заканчивается подобное. Нам устроят встречу с учителем, но ничего не изменится, только папа станет хмурым, а мама впадет в истерику, готовясь излить на окружающих праведный гнев, какой охватывает любую разъяренную родительницу, которой хоть раз доводилось вступаться за своих детей. Поэтому рот я держала на замке.

– Иди книги свои читай, и чтобы я больше ни звука от тебя сегодня не слышала. – Ма насупилась, но все же потрепала мою кудрявую голову, когда я поверженно поплелась вон из кухни.

Глория пыталась научить меня давать сдачи, но мои жалкие попытки бесили ее и изнуряли меня, поэтому я проводила свободное время либо с немногочисленными друзьями, либо скрываясь в библиотеке у мисс Коллинс, невозмутимой библиотекарши, а та снабжала меня книгами, для которых технически я была все еще слишком юна. Как только я обнаружила, что книг и компьютеров мне вполне достаточно для счастья, на меня снизошел пубертат и одарил парой пышных бедер, а также скачком роста в пятнадцать сантиметров, чтобы сбалансировать их ширину. Внезапно я стала обладательницей сисек – может, и не столь внушительных, как у Глории, но все же достаточно свободно колыхавшихся под школьными рубашками, поэтому сестра притащила меня к матери и потребовала купить мне лифчик на косточках.

– Ма, ну это уже порнография какая-то, – прошипела она, показав на мою грудь. – Сделай что-нибудь.

Это было несправедливо. Я не знала, как обращаться со всем этим телом – его было слишком много. Мужские взгляды были мне непривычны, хотелось стать невидимкой, чтобы меня не замечали и не донимали. Как и Глория, я открыла для себя труды по черному феминизму, чему сестра очень обрадовалась, поскольку считала, что я должна использовать свою роскошную задницу, чтобы мотать нервы юным представителям мужского рода.