Оля Маркович – Под вересковыми небесами (страница 3)
– Тед, ты зачем душишь Гэвина? – спросила она голосом отличницы, который очень ей шел. Тоненький, как и она сама.
Мы обернулись. Сестра была для нас ангелом во плоти. Стоит строгая, в небесно-голубом свитере и льня-ных бриджиках. Руки на груди скрестила и взирает так, будто мы тут младшие, а она старшая, а не наоборот.
– Я тебе лучше не скажу, Линни. Боюсь, ты с ним знаться не захочешь.
Лиловые глаза Линн стрельнули в сторону подающего надежды молодого писателя, который погибал от рук ее брата.
– Тедди, если ты задушишь Гэвина, это будет большой утратой для культурного наследия Соединенных Штатов Америки, а может, и всего мира. – Она улыбнулась. – И потом, не забывай, братец: ты слишком красив, чтобы попадать в тюрьму. Таким там несладко живется.
Тед усмехнулся. Выпустил из рук шею закашлявшегося Гэвина и откинул челку с лица, на манер кинозвезды. А я только и делал, что сдерживал улыбку. Смешно видеть, как быстро Тедди ловится на свое же тщеславие.
– Ты права, сестренка. Но если бы ты знала, почему я хотел придушить этого недоделанного Теннесси Уильямса, ты бы не спорила.
Гэвин опустил голову, и его тяжелые очки съехали на кончик носа. Кадык задрожал под подпирающим скулы высоким воротником. Интересно, совпадение ли то, что все писаки носят водолазки?
– И почему же ты хотел его придушить? – Линн поглядывала на каждого из нас.
Тут уж мы попритихли. Не хотелось, чтобы она узнала о нашем похождении.
– Не хочу, чтобы он к тебе лез. – Тед метнул в сторону Гэвина ненавидящий взгляд.
– Ну, это не тебе решать, Тедди. – Сестра надула губы в манере – которая еще не выходила – как у взрослой девушки, требующей свое.
А я подумал, что в этом, должно быть, самый сок. Пока девочки юны, они могут пользоваться губонадувательством, а уже в какие-нибудь зрелые годы это всегда выглядит отвратительно. Так, будто это банты на макушке или даже соска. До того нелепо.
– Мне решать. Этот придурок тебя и пальцем не тронет, тебе пятнадцать, – цедил сквозь зубы Тед.
Гэвин мусолил край твидового пиджака. Твидовые пиджаки тоже, пожалуй, носят одни только драматурги и журналюги.
Мы так и не сдвинулись с места и всё топтали вереск у подножия холма, стоя на тропинке, что тянулась змейкой к самому крыльцу «Хейзер Хевен».
– Почти шестнадцать. Бабушка в эти годы уже родила папу, – рявкнула Линн Теду.
– Тоже хочешь родить? – прыснул он в ответ.
– Хочу, чтобы не считал меня ребенком. Я всего на полтора года младше. А ты ведешь себя так, будто уже жизнь прожил.
– Я и прожил, – ответил Тедди.
И на мгновение мне показалось, что это какая-то семейная сцена, потому что мы с Гэвином просто молчали и наблюдали. А Тедди и Линн высказывали друг другу претензии так, будто нас с писакой там вовсе не было.
– Тихо-тихо, – встрял я. – Думаю, есть цивилизованное решение нашего спора. Что бы сказал мистер Потчепе, если бы увидел, как мы собачимся? Он нам про высокие материи, а мы… – решил я сменить тему, может, и не очень ловко.
– А что бы сказал твой дорогой Потчепе, зная, к кому мы сегодня в трейлер ходили? – сказал Тед, закатив глаза.
Линн непонимающе вскинула брови.
– Не надо делать из мистера Потчепе святошу. Он не такой белый и пушистый, как тебе кажется.
– О чем это ты? – не понял я.
– А ты подумай, с чего вдруг его поперли из того ситкома? Там был скандал, который замяли. И он из звезды телеэкрана, хоть и не первой величины, превратился в школьного учителя по драме. Думаешь, он спал и видел себя на подмостках детской самодеятельности? – сказал Тед так, будто только что раскрыл убийство Кеннеди.
– Не знаю, – меня обдал холодный пот. Неприятно, когда кумиры начинают шататься на краю той вершины, куда их пристроил. – С чего ты взял это?
– В кафетерии «У Лу» слышал. – Тед сдвинул широкие брови к переносице.
– Нашел что слушать. Они там разве что кошачьи хвосты ни обсасывают. Остальное все перетрут, перечешут, – махнул я рукой.
Тед пнул ногой несуществующую жестянку, и с подсохшего вереска во все стороны полетели сиреневые шарики.
Линн неодобрительно взглянула на этот жест.
– Давайте-ка лучше пойдем в дом и займемся реквизитом к спектаклю, – сказала она, чуть громче и выше, чем это выходило у нее естественно. – У меня все готово. Мы обещали мистеру Потчепе соорудить маски для генеральной репетиции. Я развела бадью клейстера и притащила в зал ворох папиных Times. У нас выйдут отличные маски!
– А как же шерсть? Для морды льва нужна шерсть, – возразил я, когда мы неуклюжей и еще не вполне договорившейся толпой потащились по тропинке к дому.
– А мы распустим шторные кисти. Они древние и мерзкие, и ими все равно никто не пользуется. – Линн сияла решимостью и творческим азартом.
– А я? – спросил Гэвин. – Можно с вами?
Мы обернулись и увидели Гэвина, который занес ногу над тропой, но не решался туда наступить.
Тед нахмурился. Линн приобняла брата и потянулась губами к его щеке. Ласковая, как кошка.
– Ладно, пусть идет, – согласился Тед, – только что за маска может быть у Волшебника Оз, вруна и чудилы, которого играет этот прыщ на заднице?
– Мы сделаем Гэвину треугольный колпак, – звонко воскликнула Линн, – Оз ведь бывший цирковой артист и фокусник, который попал в волшебную страну на воздушном шаре.
– Бывший фокусник и клоун, – заржал Тед.
Тед и Линн шагали в обнимку в сторону крыльца с белоснежными балясинами и качелями, украшенными искусственными цветами.
На секунду мне показалось, что это мама с папой. Когда мы были маленькими, они часто ходили по вересковому двору в обнимку, а я и Тед бегали вокруг, как щенята. С тех пор как ее не стало, все изменилось. Только Линн смазывает собой, как маслом, скрипящие дверные петли в наших с отцом отношениях.
Папа теперь почти никогда не разговаривает. С нами не разговаривает. Или орет, или молчит. А Линн – она же ласковая, как кошка. На ней одной все в «Хейзер Хевен» и держится.
Глава 2
Телефонный звонок
Мелкая капель тарабанила по подоконнику. Достающий стук. По мозгам, по нервам самым. Я тогда еще не знал, но хорошо запомнил. Все в тот день хорошо запомнил. Когда случается что-то из ряда вон, каждая деталь в памяти застревает.
Часто следователи в кино спрашивают свидетелей: «Где вы были такого-то числа такого-то года такого-то месяца в такое-то время?», а люди им точно отвечают.
Так вот, тут подтвержу, это правда. Когда что-то выбивает из седла, все потом помнится. Время будто растягивается и дает возможность отследить мелочи. Как те капли, которые мозг мне выели мелкой дробью.
Ладно бы еще ливень. Он ведь просто шум. А капли – это пытка.
Я плохо спал ночью. Наверное, предчувствовал. Ворочался, пыхтел. Уснуть смог только к утру. А на рассвете стук по подоконнику разбудил наихудшим образом. Я тогда думал, что наихудшим, пока не узнал. А когда узнал, все бы отдал за то, чтобы те капли хоть каждое утро били мне в мозг. Лишь бы с Линн того не случилось.
Я всегда знал, что ее замужество – ошибка. Ей надо было не так жизнь строить. Не так. Сколько всего она могла! Да и еще ведь смогла бы. Совсем молодая.
Линни, Линни, Линни…
Я прикусил кожу на сжатом кулаке. Так прикусил, что кровь выступила. Почувствовал солоноватый вкус на зубах, но не мог разжать челюсти, как бойцовский пес. Думал, если разожму, то заору. Сестра была самым лучшим человеком.
Я вышел из комнаты и побрел по коридору «Хейзер Хевен», нашего фамильного гнезда. Главной достопримечательности Лиландтона. Он уже не тот, что раньше. Не как тогда. Ни «Хейзер Хевен», ни Лиландтон. А «Эйвери Холл» и попросту больше нет. Как школу закрыли, все тут покатилось под откос. Многие семьи разъехались. Остались только феодалы, как мы. Те, кто промышляет чем-то. Лесом или кленовым сиропом. Разрозненные дома, крупные и малые фермы со своими угодьями. Те, кто чем-то занимается, что-то производит. Те же, кто мог оставить это гиблое место, как крысы с корабля, разбежались, не дали городишке второго шанса.
Даже Линн и та уехала. А ей хоть куда, лишь бы с ним. А ему надо было ее от нас увезти. Может, и не от нас, а от того, что было в дни нашей славной юности. Но, как по мне, все, кто разъехались, слабаки просто.
Ладно. Не мне судить. Я свое дело знаю. Лес. Лес – наше с Тедом дело. А теперь еще и девочки. Малышки Линни. Они всегда любили приезжать в «Хейзер Хевен». Мы все сделаем, чтобы им тут было хорошо.
Я зашел на кухню и увидел Рут. Она уже знала. Я понял это по тому, как она стояла, опустив голову, машинально двигая по казанку большой деревянной ложкой. Ее сухие плечики были приподняты. Она украдкой утирала нос.
– Рут, что на завтрак? – спросил я, чтобы что-то спросить.
Она обернулась и только тогда заметила меня. Ее и без того крупные, навыкате глаза набухли и раскраснелись от слез. Она напомнила мне игрушку с ярмарки, которой если надавить на живот, глаза из орбит вылезут и язык вывалится. И все это с каким-нибудь дурацким писклявым звуком.
Рут не ответила на мой вопрос. Едва заметно ткнула пальцем в казан и продолжила мешать содержимое. Из высокого окна, которое начиналось от самого потолка и заканчивалось на уровне плеч, на лицо экономки, как на бюст в музее, лил холодный свет. На ее греческий профиль – такой, знаете, без перехода лба в переносицу. Я, конечно, зря отнес его к античности. В Рут определенно бродили крови коренных народов. За эту же версию говорил бурый оттенок ее кожи.