Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 22)

— Нешто на этом корабелике уплывёшь? Маленький он, да и озеро-то за границы не выходить.

— Так а ты говорил в прошлый раз... — растерялся Василий.

— Я на бережок иду с корабеликом. Чернава выходить и говорить, что никуда я не доплыву. Если без корабелика прийти, так она не выйдеть. А так выйдеть, посмеёться. Радуеть она меня, вот и хожу. Ты ей не говори. А на тебя я не сердився.

И опять шмыгнул носом.

— Понял, — сказал Василий, хотя ничего не понял. Кого может радовать эта прогнившая русалка?

Он представил, как она смеётся, показывая щучьи зубы, как от неё пахнет, и даже вздрогнул.

— Значит, ты здесь с бабушкой живёшь? — решил он сменить тему.

— С баушкой, — подтвердил Мудрик.

— А что у вас за ворона, ручная? Может, и говорящая?

— Ворон? — переспросил Мудрик удивлённо, поморгал светлыми глазами. — Не живёть у нас ворон...

— С кладбища, может, прилетает?

— И не прилетаеть. Ворон — птица недобрая, баушка его не допустить до дому.

— Да? А я видел... — начал Василий, пожал плечами и засомневался, не ошибся ли. Вроде и правда видел. Знал бы, ещё у Марьяши спросил бы, видела ли она птицу.

Они неторопливо вернулись к озеру, где Тихомир уже вышел на берег и сворачивал сеть. В глубокой плетёной корзине била хвостами рыба.

Василий, подойдя к старосте, попросил, чтобы тот договорился с лешим о поставках дерева. Тот обещал заняться этим сегодня же, вот только рыбу соседям раздаст, кому должен, да хлеб с солью и медовуху возьмёт. Гостинцы для лешего, значит. И ушёл.

Какое-то время они с Мудриком сидели у воды, на земле, нагретой солнцем. Волк немного погонялся за лозниками, понял, что не достанет их, шумно напился и растянулся рядом. Лозники дразнили его, пищали, высовывая языки, прикладывали к длинным носам растопыренные пятерни, но тоже устали, притихли. Их, зелёных в зелёной листве, стало почти не видно. Мудрик всё смотрел на воду — видно, надеялся, что оттуда выйдет эта его русалка. Василий тоже смотрел и надеялся, что не выйдет. Одинокая стрекоза качалась на торчащем из воды стебле.

— Прохлаждаетесь? — раздался весёлый Марьяшин голос. Все так и подскочили, даже стрекоза улетела. — Тятя к лешему пошёл, а я к вам.

Она сменила повязку на волосах: раньше вроде была какая-то тёмная, узкая, а теперь широкая, хитро вышитая алым и белым, с бронзовыми подвесками у висков, похожими на половины солнышек с толстыми лучами, какие рисуют дети, по две с каждой стороны. Марьяша села рядом, и Василий поддел одну такую подвеску, посмотрел на узор: хорошая работа, тонкая, наверное, ещё из той жизни, когда Тихомир был царским советником. Тогда, может, здесь всё-таки умеют делать бритвы?

Он хотел спросить, но тут явились водяницы. Хорошо хоть на берег не вышли, стояли по шею в воде. Почти терпимо, если только ветер не задует с той стороны.

— Принарядилась, — с ехидной усмешкой сказала рыжая.

— Для жениха, — прищурившись, добавила светловолосая.

Третья молчала. Может быть, тем она и нравилась Мудрику больше других.

Марьяша, похоже, тоже не очень обрадовалась встрече. Только Мудрик тихо улыбнулся, качая свой кораблик в ладонях.

— Платья нам обещала, — напомнила рыжая.

— И сошью, — недовольно ответила Марьяша. — Озеро ваше расчистим, да вас самих принарядим...

— Женихов отыщем, — мечтательно сказала водяница. — С собой под воду уведём, кудри заплетать, на травах шелковых лежать!

— О том и помыслить не смейте! — возразила Марьяша. — Тогда о Перловке уж точно пойдёт лихая слава, а нам того не надобно.

Эти слова пришлись девицам не по нраву. Они зашипели, глаза разгорелись, зелёные огни отразились в тёмной воде. Нешто, сказали они, их выставят на позор, на потеху? Им-то что за корысть тогда?

Тут подключился Василий. Он вспомнил всё, что знал об аниматорах и Диснейленде, и постарался это подать с выгодной стороны: вот, мол, и слава, и восхищение, и красивые наряды. Утопленник — он что? День порадует, два порадует, а на третий его раки съедят. Живые вроде как полезнее: состроишь им глазки, а они в другой раз ленточку принесут, или там бусы, или гребень — что тут у девушек ценится?

Водяницы повеселели, стали мечтать о платьях с вышитыми рукавами, о шёлковых лентах и о цветах. Василий добавил, что им и делать почти ничего не придётся, только сидеть, к примеру, в лодке. А лодку можно украсить цветами, для красоты и чтобы запах отбить. Про запах, ясное дело, он только подумал, а вслух не сказал. Не дурак же.

Слово за слово, и он вспомнил историю, как Пашка в костюме гамбургера рекламировал точку быстрого питания, упал, а встать не мог, потому что круглый — не согнуться и не перевернуться. И все вокруг только снимали на телефоны, а Пашка под конец уже просто кричал: «Помогите!», пока не вышел хозяин и кое-как не поставил его на ноги. С Пашки потом вычли за химчистку, вообще ничего не заработал, даже в минус ушёл, и в интернете засветился, конечно.

Водяницы оказались ничего, смешливые. Вроде как сидишь в новой компании, шутишь, всем нравишься — приятное ощущение. У Василия-то раньше и друзей толком не было, и если куда-то звали, то девушки особо над его шутками не смеялись, так что сейчас он разошёлся. Валялся на траве, размахивая ногами и руками, показывал, как Пашка барахтался, пытаясь встать.

Гамбургер, конечно, пришлось изменить на пирог, а про телефоны и интернет вообще не упоминать, а то бы не поняли. Но суть он донёс.

— Ох и работа у тебя, Вася, ох и весёлая, — хохотала беловолосая водяница. Её, Василий теперь запомнил, звали Снежаной. — И как это мы раньше о рекламе не слыхивали? Ты приходи к нам на бережок, сказывай.

А Мудрик не смеялся, огорчился — ему стало жалко Пашку. И Марьяша сидела недовольная. Может, тоже из-за Пашки. Ну, у всех разное чувство юмора: один будет под столом валяться, а второй не поймёт, где тут лопата.

Василий, ободрённый таким интересом, рассказал ещё пару историй о провальных креативах и опечатках (например, о том случае, когда в листовках вместо «Необъятный мир» написали «Необъятный жир», намудрили со шрифтами и сами не поняли, да так и начали распространять, и на эту фотовыставку просто валом повалил народ).

— Ох, — заходилась смехом рыжеволосая, Ясна. — Жир! Что ж они увидать-то на тех лубках надеялись?

— А жёнку мельника из Белополья, Голубу! — вторила ей Снежана.

Так за приятными разговорами и скоротали время, пока не вернулся Тихомир. Злой, как будто его восемь раз заставляли переделывать креатив, но всё равно не одобрили.

— Ишь, паскуда! — закричал он издалека, воздевая кулак. — Дары брать, это завсегда пожалуйста, а как лесом делиться — я, мол, тут не хозяин!

Чуть успокоившись, он пояснил, что тот самый леший, на которого они рассчитывали, дал задний ход. Видно, не хотел проблем со старым хозяином, с тем, что жил в чащобе с незапамятных времён. Указал на какие-то кривые и трухлявые сосны на опушке, разрешил их взять, остальное, сказал, не его владения, да и был таков.

— Видно, Василий, придётся к дядьке Добряку идти, — зло сказал Тихомир. — Тьфу, пропасть! Ну, ты с ним ладишь, тя он послушает.

— А чего сразу я? — не согласился Василий, но его особо и не спрашивали.

Прямо сейчас к Добряку он, само собой, не хотел. Нужно ещё подумать, подготовить речь. Как просить, с уважением? Или сказать как само собой разумеющееся: мол, дело движется, пора бы и дерево везти...

— А в лесу без спроса прямо ничего не взять? — уточнил Василий. — Ни ягоды, ни грибы, ни бересту?

— Рубить-то нельзя, а бересту — отчего ж, можно, — ответил Тихомир. — Про кажную ягоду ведь не станешь вопрошать.

Так что Василий решил идти за берестой. А там, если повезёт, и вечер наступит.

Марьяша вызвалась идти с ним, показать, где растут берёзы. Мудрик собирался остаться на берегу, поглядывал на водяниц, но они ушли, не захотели сидеть с ним одним. Василию даже стало за него обидно.

Так что к лесу пошли втроём, и хорошо: на полпути вспомнили, что идут без ножа, и Мудрик вернулся к бабкиному дому, благо недалеко. Хороши бы они были, если бы вернулись домой с пустыми руками!

Лес был по большей части хвойный, но у одного края молодые, редко стоящие сосны и ели соседствовали с раскидистыми клёнами и могучими дубами, как будто два леса шли навстречу друг другу, да тут и встретились. Как и на лугу, здесь было тихо, но тишина стояла другая, глухая, безветренная, только где-то вдали щебетала птица, и ей иногда вторила другая. Кроны сомкнулись над головой зелёным пологом, и солнце пятнало его.

Волк отставал, что-то разнюхивая в высокой траве. Василий подумал, не нацеплял бы клещей. Придётся проверить дома.

А потом он заметил выжженный ровный круг, обсаженный грибами, и что-то шевельнулось у края, тоже чёрное — жабы и змеи! Марьяша ахнула, прижав ладонь к груди, и Мудрик остановился.

Василий потянулся к телефону, чтобы сделать фото, вспомнил, что телефон сожран Гришкой, и подхватил Волка на руки. Тот извивался, тяжёлый, но отпускать было нельзя. Полезет ведь, дурак такой, а если змея ужалит, как его лечить? Ветклиники тут нет, противоядий тоже. Будь ты хоть Вещий Олег, не спасут.

Над головой хрипло каркнула ворона, и жабы запрыгали прочь, и змеи зашуршали в траве, уползая. Василий только надеялся, что ни одна не ползёт в их сторону.