Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 21)

И Марьяша вроде бы не обманула ожиданий. Вернувшись в дом, взялась за сковороду, но как-то подозрительно смотрела на сало, вздыхала, примерялась, чтобы отрезать поменьше. И яиц был всего десяток. Так что, когда он осторожно спросил, она подтвердила, что да, яишенка будет только для Гришки.

Только для Гришки! А эту кашу, вон, и шешки не хотели есть. Совали зёрна себе в нос, зажимали вторую ноздрю и стреляли друг в друга. Топоча копытцами, бегали вокруг миски со смехом. Только такую радость эта каша и могла принести.

Марьяша посмотрела-посмотрела на эту возню и несчастное лицо Василия, да и убрала миску, согнала шешков со стола. Отрезала два щедрых ломтя хлеба, намазала сметаной, ещё творог выставила.

— Тятя верши проверит, рыбки принесёт, испечём, — пообещала.

Василий смирился.

Он жевал, глядя, как ловко Марьяша управляется по дому — ни одного лишнего движения, щёки раскраснелись от печного жара. То косу на спину перебросит, то через плечо, и ни на секунду не останавливается, смотрел бы да смотрел. Особенно если бы эта яичница для него была.

Он вздохнул и спросил:

— А как ты её поставишь-то наверх, без лестницы?

— Да лестница-то есть, — задумчиво ответила Марьяша. — Как в твоих краях сказывают?.. Порешаем.

Лестница была у соседей. Стояла под яблоней. Решение заключалось в том, чтобы незаметно её унести, а потом так же тихо поставить обратно.

— Ну, блин, — ворчал Василий, пробираясь через густой бурьян. — Вот лестницы я ещё не крал...

— Нешто мы крадём, Васенька? — не согласилась Марьяша, бредя по его следу. — Так, позаимствуем да вернём...

— Почему ты просто не попросишь по-нормальному? — прошипел он. — Тут, блин, крапива... ай, блин!

— И межа, — запоздало предупредила Марьяша. — Поднимайся, да не шуми! Соседи поздно встают, неохота их тревожить. Они и не прознают даже.

Что-то в её голосе подсказывало, что дело было не только в заботе о соседях. Василий пристально на неё посмотрел — мол, всё понимаю, не дурак, — но с расспросами лезть не стал.

Он проклял всё на свете, пока они дотащили лестницу до дома. Как вообще носят лестницы? Василий наклонил её на себя, она перевесила, он с шумом упал в бурьян, и лестница сверху.

— Ой, лишенько, — прошептала над ним Марьяша, заламывая руки. — Что ж ты, Васенька!

Дальше лестницу поволокла уже она сама. Василий кое-как поднялся, взял за другой конец. Донесли и поставили они её сносно, а вот унести...

— Да тупая лестница! — шипел Василий, опять лёжа на земле. В этот раз он решил не наклонять, а нести вертикально. На третьем шаге что-то пошло не так.

Весь красный, мокрый и злой, он наконец прислонил лестницу к ветке и услышал сверху, из густой листвы:

— Ты правее двигай, к развилочке.

Следом раздалось конское ржание. Из этого ржания, перемежаемого словами, Василий понял, что сосед видел их с самого начала и повеселился на славу. Теперь он смеялся, икал и хлопал по дереву ладонью.

Василий про себя пожелал ему упасть.

— Эх, Марьяша! — укоризненно донеслось сверху. — Нешто попросить не могла? Я б тебе и так эту лестницу дал, за поцелуй. А за два бы и донёс!

— У тебя Незвана есть, её и целуй! — подбоченившись, воскликнула Марьяша.

— У меня и на двоих поцелуев достанет, — опять заржал сосед. — Завтра вдругорядь придёшь, а? Ждать буду.

— Да хоть обождись, — прошипела она и сердито зашагала к дому, лишь кое-где отводя в сторону зелёные мясистые стебли. Дорога от соседского сада теперь стала хорошая, проторённая — сразу видно, что двое шли тут с лестницей, а один ещё и падал.

Василий слегка обиделся. Кормят плохо, лестницу таскает даром... С другой стороны, что ему, тоже о поцелуях просить? Как-то вроде и неловко. А ещё негигиенично.

— У вас тут, к слову, свиньи есть? — спросил он, шагая за Марьяшей. — Мне щетина нужна.

— На что тебе?

— Да зубную щётку сделать. Вашей дубовой палочкой хоть ковыряй в зубах, хоть не ковыряй, ничего не вычистишь...

Марьяша потребовала показать, как он чистит зубы. Уже ощущая подвох, Василий достал палочку из подвязанного к поясу мешочка, который местным заменял карманы. Его собственную одежду так и не выстирали, ходил в чём дали.

— Вот, — сердито сказал он, потому что Марьяша как-то подозрительно на него смотрела, и ткнул палочкой в зубы. — Или у вас тут как в анекдоте: мелкую грязь можно не счищать, а крупная сама отвалится?

— Ты палочку-то на конце пожуй, Васенька, — ласково сказала Марьяша. — Вот и выйдет кисточка, ею и чисти. Измочалится, ножом срежешь...

— Средние, блин, века! — недовольно сказал Василий. — Прогресс до щёток не дошёл — как вы вообще живёте?

И ушёл жевать палочку.

Было тепло, но не жарко. Василий сидел на завалинке за домом, сосредоточенно ковыряя кисточкой в зубах, и думал о том, как здесь всё-таки тихо и спокойно. Только ветер шумит в лопухах, клонит бурые метёлки конского щавля, да где-то недалеко, в бурьяне, бродят куры, негромко переговариваясь.

Не жалея горла, прокукарекал петух, захлопал крыльями, и опять только ветер, и за стеной Марьяша чем-то стукнула негромко. И пахнет деревом, и сырой землёй, и тем, что растёт на этой земле, согретой солнцем, почти не тронутой людскими руками.

Жалко, что нет интернета, но ничего, можно даже привыкнуть. Устраивают же некоторые этот, как его... детокс? Василий сомневался, правильно ли помнит слово, и в другое время заглянул бы в поисковик, чтобы уточнить, но сейчас оставалось только надеяться на собственную память.

А вообще могли бы хоть зеркало изобрести, что ли. А то и не узнаешь, нормально ли зубы почистил, да и как бриться, тоже неясно, а скоро понадобится. Василий печально поскрёб щёку, вспомнил местных и пришёл к выводу, что бритву они тоже ещё не изобрели, а потому остаётся только обрастать бородой.

Он прополоскал рот водой из кружки, прихваченной в доме, сплюнул и поднялся.

— Это, дело у меня есть, — сказал он, заглядывая к Марьяше. — Мудрика где найти? Мы как-то не очень хорошо поговорили в последний раз, а больше он мне что-то на глаза не попадается...

Марьяша, отложив шитьё, ответила, что Мудрик обычно сидит или у озера, или в доме бабки Ярогневы, и согласилась, что разговор бы не помешал. Сама не пошла, отговорилась тем, что посторонние при такой беседе не надобны, да и дел у неё хватает. Василий не мог понять, рад он этому или нет. Ещё подумал, взять ли серп, и решил нечаянно забыть его дома. Потом подозвал Волка и пошёл.

У ворот их едва не раздавил Гришка, ломившийся на запах яишенки. Они буквально чудом успели отскочить и выругались хором: Волк на презрительно-собачьем, Василий на нецензурно-человеческом. Легко было понять, отчего Гришку тут не любят.

Впрочем, долго сердиться не стали.

Волк трусил впереди, вывалив язык и улыбаясь. За воротами набрал скорость, слетел с холма и понёсся по лугу, радуясь простору и свободе. Ещё бы, с тех пор, как сюда попал, никакого поводка.

Пригревало солнце. У края неба лежали облака, лёгкие, как куриный пух. Над островками белого клевера гудели неторопливые пчёлы, и ветер шелестел в ивняке и качал осоку вдоль канавки, по которой к озеру тёк ручей. Луг расстилался густым зелёным ковром, и лес, тёмно-зелёный, плотный, как будто вышитый шерстяными нитками, стоял над ним. Маленькими рыжими точками на кромке было обозначено стадо.

Василий почувствовал, что и сам не против сорваться с места и побежать, крича во всё горло. Вокруг ни души, такая свобода, как будто он последний человек на земле. Кто хоть раз не мечтал о том, что останется один на свете, и не представлял, что станет делать тогда?

Но Василий не был последним человеком на земле. Он вспомнил об этом, когда с радостными воплями вломился в кусты у озера и столкнулся с Мудриком. Кто-то ещё, кого Василий не успел рассмотреть, с плеском ушёл в воду. Разверещались лозники. Чуть дальше по берегу Тихомир брёл по пояс в воде, растягивая сеть, короткой стороной насаженную на вбитый в дно кол, и теперь недовольно поднял голову.

— Утренняя гимнастика, — пояснил Василий. — По обычаю моих родных краёв.

— У вас там чё, в ваших краях рыба глухая водится? — вознегодовал староста. — Чё пужаешь!

— Нет, — сказал Василий. — Зачем глухая? Вот с такими ушами!

И, приставив к голове ладони, показал, с какими. Тихомир и Мудрик посмотрели с сомнением.

— Ладно, — произнёс Василий уже негромко, так, чтобы слышал один только Мудрик. — Поговорить с тобой можно?

Мудрик согласился.

Они побрели по лугу без особого направления, просто — туда, где никто не услышит. Мудрик шёл, прихрамывая, и прижимал к груди нелепо сделанный кораблик из щепки, палочек и коры, и ветер трепал его лёгкие белые волосы. Василий поглядывал на него и не знал, как начать разговор.

— Это, ну... извини, — сказал он наконец, пожав плечами. — Я, в общем, не хотел, чтобы тебя сажали в клетку. Глупость сморозил.

На одно мгновение Мудрик посмотрел ему прямо в глаза, а потом его прозрачный взгляд опять ушёл влево. Он шмыгнул носом, утёр под ним, и вообще неясно было, понял ли, что ему сказали.

— Что, думаешь уплыть отсюда на этом кораблике? — спросил Василий, кивая на его поделку. С первой встречи было ясно, что бедняга не в себе — может, с ним и говорить надо как с ребёнком?

Мудрик обернулся, посмотрел на озеро, а потом сказал ещё тише, чем обычно: