Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 15)

Василий вздохнул, понял, что всё ещё вертит в руках деревянную миску, попробовал её примостить на косую полку — миска съехала. Подхватил, ещё попробовал, плюнул, поставил её у стены, да и вышел.

Марьяша с сияющими глазами кинулась к нему.

— Как ты складно говорить умеешь, Васенька! — зашептала она, видно, чтобы не разбудить домового. — Мы заслушались даже. Дядьку Молчана-то обычно не переспоришь, а у тебя вышло!

Василий слегка приободрился.

— Кое-что могу, — согласился он, пока Марьяша отряхивала его от сора и опять что-то выбирала из волос. — Ну что, идём к медведю этому вашему, я готов.

Дядька Добряк жил хорошо. Изба крепкая, даже можно почти и не подновлять, крышу только заменить. И двор не сильно зарос. Правда, усеян был козьими шариками, и сама коза блеяла где-то за домом. В просохшей луже отпечатался медвежий след. Василий поставил ногу сверху, и след оказался больше кроссовка сорок третьего размера.

Василий ощутил, как его уверенность тает. По счастью, он был не один.

Тут дверь распахнулась, и хозяин возник на пороге. Бросив тревожный быстрый взгляд через плечо, Василий заметил, что все попрятались ему за спину, даже Волк, вильнув хвостом, отступил. А у Василия вообще-то была не такая широкая спина, чтобы за ней могли спрятаться четверо, даже если двое из них — полурослик и пёс.

Зато за дядькой Добряком уместилась бы целая толпа. Но, конечно, только если бы они пригнулись, потому что Добряк, несмотря на ширину плеч, оказался почти на голову ниже Василия.

— Чё колобродите? — спросил он неожиданно тонким голосом.

Глазки, маленькие на широком лице, тёмные, недобро смотрели из-под густых бровей. Бурая грива волос походила на медвежью шерсть, и такая же шерсть виднелась в вырезе рубахи.

— Дело есть, — начал Василий. — Важное...

Дальше он минут пять не мог вставить ни слова, только выслушивал о бездельниках и дармоедах, которые добрых людей в покое оставить не могут. Под конец получил совет, что ежели у него важное дело, так отхожее место вона в той стороне.

Василий вдохнул, выдохнул и попробовал опять.

Едва он успел сказать о заповеднике, как Добряка опять прорвало. Размахивая руками — каждая ладонь с лопату, — он проклинал тех стервецов, которые это придумали. Что же, выходит, остолопы всякие шататься будут мимо его двора? И так ни сна, ни покоя, никакого спасу, то сюда кого несёт, то туда, и трещат, и верещат, то стадо к лесу гонят, то обратно, то за водой, то по воду, а то и просто встренутся, языками зацепятся, и хочь куда девайся!

Пока Добряк орал, брызжа слюной, Василий лихорадочно думал, что бы ещё сказать...

— Чё ты глаза-то свои бесстыжие отводишь? — напустился на него хозяин.

— Да вот, вижу, у тебя ульи, — вставил Василий. — А пчёлы — это, значит, мёд. А мёд — это...

Он хотел перевести разговор на медовуху, ведь её можно варить для гостей, а у такого умелого хозяина, который держит пчёл, должно быть, и медовуха выходит отличная. Такая, что на все окрестные сёла бы славилась...

Но он просчитался и надавил на больное место. У Добряка как раз вышла ссора с Тихомиром, вроде как из-за того, что староста без спроса позаимствовал немного мёда — это Василию уже на бегу объясняла Марьяша. Мудрик хромал следом, Хохлик, подскакивая и огибая рытвины, нёсся впереди, а Волка вообще след простыл. За спиной разорялся Добряк. Далеко за ними гнаться не стал и в медведя не превратился, и то хорошо.

— Ничего, Вася, — решительно сведя брови, сказала Марьяша, когда они остановились за воротами. — Другие и вовсе с дядькой Добряком говорить не могут, дом его стороной обходят, а ты вон сколько продержался!

Она утёрла ему лицо платочком (Добряк при беседе плевался будь здоров), и они ещё подумали, к кому бы пойти. Как раз наступило время обеда, жаркий час, и Василий собрался спросить, нельзя ли завернуть к кому-то, кто их накормит. Да и посидеть хотелось бы в холодке, а не бродить туда-сюда по пыльной дороге.

— Може, озеро расчистим? — тихо предложил Мудрик, глядя в сторону.

— Озеро, — вздохнула Марьяша. — Так это ж серп надобен, траву да камыш косить. Без кузнеца-то не справимся...

— А кузнеца здесь нет? — огорчился Василий.

Если кузнеца нет, так вообще многое не получится. Наверное, можно договориться с кем-то из окрестных сёл, да пока с ними выйдешь на связь, пока уговоришь сотрудничать, пока придумаешь, чем платить...

— Кузнец-то у нас есть, — ответили ему.

Но радости в их лицах не наблюдалось, а это значило, что где-то здесь подвох.

— Выкладывайте, — потребовал Василий. — Он людоед? Или родной брат вот этого, к кому мы только что заглянули? Или просто криворукий? Что?

— Из дивьих людей он, Васенька, — невесело сказала Марьяша.

Понятнее не стало.

Тогда она объяснила, что у дивьих людей один глаз во лбу, одна рука и одна нога. Пока объясняла, Хохлик показывал: глаз зажмурил, руку завёл за спину и давай покачиваться на одном копытце.

— Он, типа, падает всё время, пока куёт? — спросил Василий. — Держать его надо, да?

— Кто же знает, — пожала плечами Марьяша. — Нешто мы близко подходим? Боязно, Вася. Недобрые они, дивьи-то люди, хоть и не по своей воле. От дыма их кузниц мор по земле ползёт, лихоманка. Оселился он за холмом, к нам не выходит, да и мы к нему не ходим.

— Бе-е-е, — добавил Хохлик.

— Круто, — сказал Василий, поднял брови и почесал лоб. — Окей, за холмом — это в какую сторону?

И пояснил на их немой вопрос:

— Ну так без кузнеца же никак. Кто-то же должен пойти, попросить у него грабли там, лопату, серп, гвозди, что ещё... Вот я и пойду.

— Ох, лишенько! Не боишься, Васенька?

— Да я, — пожал он плечами, — я как-то всё не могу поверить, что это по-настоящему. Так что — неа, не боюсь. И потом, у меня прививки сделаны. Может, мор этот ваш меня и не возьмёт.

Холм он обходил, однако же, с опаской. Долго шёл — сперва по правую руку тянулись поля, заросшие теперь сорной травой и дикими цветами. Там будто бы бродил кто-то в белом, плохо различимый в жарком мареве. Василий вспомнил о полуденницах из одной известной ему игры и на всякий случай ускорился. И ещё подумал, не выпросить ли у кузнеца серебряный меч — ну, мало ли.

Волк увязался за ним и наверняка пожалел. Солнце палило нещадно. Пёс бежал, вывалив язык, и то и дело норовил усесться и взглянуть на хозяина: отдохнём, мол?

Василий здесь отдыхать не хотел.

Они миновали небольшой сад, тоже давно заброшенный, где какие-то деревья засохли и стояли голые, тёмные, а вишни пустили густую поросль, так что и дорожек не осталось. Опять вышли на широкий луг и, пройдя по нему, наконец обогнули холм и вернулись к воротам. Марьяша, Хохлик и Мудрик сидели тут же, на камнях у родничка, в ивовой тени. Волк немедленно потрусил туда, к воде.

— Ну что, Вася? — с тревогой спросила Марьяша. — Шибко страшный он?

— Да я откуда знаю, — пожал плечами Василий. — Нет там дома никакого. Он точно в той стороне живёт?

— А у него не дом, а землянка, землянка, — сказал Хохлик. — Я видывал.

Он почти сразу о том и пожалел, потому что общим решением его отрядили показывать дорогу. Шёл, втягивая голову в плечи и боязливо переступая копытцами, и мягкая его шерсть то и дело вставала гребнем вдоль хребта.

Василий шагал следом и жалел, что Волк в этот раз его не сопровождает. С Волком он чувствовал себя увереннее, самую малость.

— Да вон, вон, в холме чернеется! — указал пальцем Хохлик, оборачиваясь. — Туда тебе надобно.

И заскакал прочь, поднимая пыль. Так нёсся, что наверняка поставил рекорд. Василий даже присвистнул.

Он и землянку-то эту не сразу разглядел, прошёл мимо раза три, пока не сообразил, что смотрит на стену, обросшую землёй и травой, где вместо двери — провал, обрамлённый жердями. Длинные стебли, клонясь в стороны, почти закрывали его.

Василий постоял немного, набираясь решимости. Потом машинально протянул руку, чтобы постучать, и понял, что стучать-то особо и не во что.

— Эй, хозяин! — позвал он.

Долго ждать не пришлось. Кто-то завозился внутри, зашлёпал, а подойдя ближе, уставился из темноты.

Длинные волосы, похожие на сухую траву, свисали слипшимися прядями и закрывали половину лица, худого и землистого. Был виден один глаз под седой косматой бровью, но он, по крайней мере, находился на правильном месте, а не во лбу. И рука была одна. Ею человек опирался на землю, согнувшись.

Василий представился, но не дождался ответа. Рассказал о заповеднике, но не услышал ни радости, ни возражений. Попросил о помощи, и опять ничего не услышал.

— Нам бы хоть пару серпов или, не знаю, садовые ножницы, — сказал он. — Ещё озеро расчищать, тут бы экскаватор с ковшом, да откуда его взять... Ну, ты же кузнец, может, что-то предложишь? Опыт же у тебя какой-то есть!

Но одноглазый промолчал.

— Окей, — сказал Василий. — Начнём с другого. Может, тебе тут чего-то не хватает? Кузницу построить нужно? Молот добыть, наковальню, что-то ещё? Руду железную?.. Да ты глухой, что ли?

И опять не получил ни ответа, ни знака, что его слышат.

Василий ещё немного покричал. Потом попробовал объяснить жестами, что ему нужно. Потом, найдя прутик, нарисовал на земле серп и грабли, как умел. Одноглазый смотрел, молчал и не двигался.

— Тьфу! — сдался Василий. — Ясно. Можно считать, что кузнеца здесь нет.

Обратно он возвращался мрачный. День едва перевалил за середину, а уже столько всего случилось, и надежда то загоралась, то пропадала.