Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 96)

Рядом с ним на землю опустилась девушка, почти коснувшись плечом, и я видел, как мальчик смутился и постарался не подать виду, но от этого только смутился ещё сильнее.

«Ты грустишь о сестре? — спросила она. — Не печалься, мы отыщем её! Так сказала Марифа, а значит, это всё равно что уже сбылось».

«Да», — ответил мальчик невпопад, глядя в огонь, а девушка следила за ним с лукавой улыбкой. Он повернул голову — она быстро поцеловала его и упорхнула со смехом. Он вскочил на ноги, протягивая руки ей вслед, но не пошёл за нею и опять сел к огню, растерянный и задумчивый, пытаясь понять то новое, что теперь ему открылось.

Я услышал голос, и он вернул меня обратно, в долину, где уже просветлело и кончился дождь, прежде чем я успел осмыслить, что означает моё видение.

— А, старый пёс! Или мне звать тебя слепым псом? Теперь ты видишь, кто угоден богам!

Так сказал Йова, предводитель кочевников, и рассмеялся хрипло, присаживаясь напротив.

— Те, в кого ты веришь, не боги, — сказал Бахари. — Неужели ты ещё не понял?

— Молчи, не то отрежу тебе язык! Они живут целую вечность. Разве этого мало, чтобы признать в них богов?

— Если одного лишь этого достаточно, то и каменный человек — тоже бог, — с затаённой насмешкой сказал Бахари.

— Что за нелепость! Они дети Великого Гончара…

— И он тоже. Все мы — дети Великого Гончара.

Он сказал правду. Все мы были детьми одного отца; столько времён я звал их младшими братьями, но теперь будто заново постиг значение этих слов. Запоздалая любовь наполнила моё сердце.

В голосе Бахари звучала горечь. Кровь теперь перестала идти, но раны его воспалились. Следы когтей начинались на лбу и тянулись к щекам — одна борозда слева и две справа, — и были они глубоки и страшны, и кожа вокруг них вздулась. Йова долго смотрел на эти следы, а потом спросил с грубым вызовом, за которым прятал сомнение:

— Если не боги, кто они тогда?

— Есть старые сказки, — ответил Бахари. — Старые, старые сказки. По ту сторону гор говорят о дивном народе — их можно встретить в тумане, бродя у подножий, красивых юношей и девушек. Они ведут за собой в неведомый край, куда не попасть иначе. Оттуда уже не вернёшься, но долгой, счастливой и изобильной будет твоя жизнь.

Йова подался вперёд в нетерпении. Он что-то хотел сказать, но сдержался. Бахари не видел этого и продолжал:

— По эту сторону гор, в Тёмных Долинах, верят в иное. Нет никакой волшебной земли. Эти создания ведут за собой, чтобы выпить твою жизнь, ведь их пища — кровь и боль.

— И это правда, — добавил я, оттого что Йова уже вскочил, изменившись в лице, и хотел занести ногу для удара.

Он застыл, этот грубый человек в одеждах из грубого полотна и кожи, с грубым сердцем, с подпиленными, острыми, как у зверя, зубами — он, который легко относился к жизни и к смерти, застыл, помертвев, будто слова мои стали ножом в его груди. И жалость пронзила меня, потому что я знал, каково терять веру. Однажды я познал эту боль.

— Нет, — сказал Йова, мотнув головой. — Ах ты пёс… У меня нет права сомневаться! Что же, наши отцы жили во лжи, и их отцы, и все другие — до самого первого кочевника, которого однажды спасла и повела за собой Добрая Мать? Будьте вы прокляты оба!

Он сплюнул и ушёл.

Бахари тронул свой лоб осторожно, едва касаясь, ощупал рассечённые брови. Руки его задрожали, двинувшись ниже, задрожали так сильно, что он опустил их и стиснул пальцы.

— Скажи мне правду, — промолвил он, обратившись ко мне, и голос был твёрд и как будто слегка насмешлив. — Так ли ужасны раны? Мне не поможет целитель? Не поможет и источник, и синий волшебный город?

— Того, что с тобою сделано, не исправить, — ответил я.

Он замолчал. Я не услышал ни слова жалоб. Мы сидели бок о бок; настал серый день, и кочевники храпели под навесами, и в шатре давно уже всё стихло.

— Скажи, — спросил он потом. — Если ты знаешь, кто они, зачем ведёшь их к источнику? Неужто клятва, данная тобой, сильнее чести, о Старший Брат? Неужто она сильнее той, первой клятвы, которую ты принёс Великому Гончару, обещая ему заботиться об этих землях и о людях, в них живущих?

Я подумал, могу ли ему открыться. Кому по нраву разрушать чужие мечты? — а я уже делал это сегодня, хоть день начался недавно.

— Источника нет, — сказал я, решившись. — Слишком много времён прошло. Синий город не выстоял, источника больше нет. Вот о чём я сказал Светлоликому в ту ночь, когда заговорил с ним, но он не послушал.

— А, — сказал Бахари — и вдруг рассмеялся, ударив ладонями по земле, и страшным был его смех. — Слепец! Поистине я это заслужил! Отчего я не догадался? Я был слепцом, но отчего ты не сказал мне? Значит, теперь всё кончено — вот так?

Торопливо поднявшись, он сделал быстрый неловкий шаг. Кто-то из кочевников, проснувшись, уже следил за ним, обернулся и Уту.

— Нет, нет, — прошептал Бахари, поворачивая назад, и принялся что-то искать руками в воздухе. — Ах, нет, я умру не теперь! О, хотел бы я видеть их лица… Дай же мне руку!

Я помог ему сесть и спросил:

— Что стало с мальчиком, который привёз меня в город? Там, в Доме Песка и Золота, ты сказал, что убил его. Правда ли это?

Бахари вскинул брови, тут же поморщившись от боли — и морщиться ему тоже было больно.

— Разве ты не знаешь? — спросил он сквозь зубы. — Этот щенок сбежал…

Может быть, он хотел сказать ещё что-то, но умолк. Видно было, раны причиняют ему боль; дыхание его стало частым и хриплым, разбитые губы пересохли. Я оторвал край его накидки, чувствуя, как кровь заструилась по моим рукам от этого усилия, поднялся — и опять удивился, что могу подняться, — и, дойдя до воды, отмыл ткань от грязи и, смочив её, вернул Бахари. Он принял, не поблагодарив, и прижал её к губам.

Теперь никто не глядел на нас — может быть, только Великий Гончар, наш отец; он убирал глину, чтобы видеть лучше. Синий гончарный круг почти очистился, и печь топилась — я видел её огонь сквозь лёгкий туманный дым.

Я сидел, задумавшись о том, как встретит меня мой город. Я знал, что миг этот будет горек, и не хотел тянуть. Я коснулся бы чёрных камней, как касаются лиц ушедших, когда безнадёжно к ним опоздали, не разделили последнюю муку, не узнали последних слов. Там я вспомнил бы всю прежнюю радость, сестёр и братьев, утраченных навек — я даже не знаю, где, когда настал их последний час! — и я знал, что не вынесу этого, и сердце моё разобьётся.

Я плакал, и чёрные ветви опять сомкнулись надо мной на этой дороге, но было и что-то ещё.

Я услышал пение птиц.

Скоро вернулись люди, которых Уту посылал вниз. Они не отдохнули, как прочие, и изнемогли под весом тюков и ковров, и всё же дольше стоять мы не стали. Уту велел собираться, сворачивать навесы. К шатру пошёл сам.

Он не показывался долго. Уже распределили поклажу; уже люди утомились, ожидая, и опять расселись кто куда. Начинались и утихали утренние ленивые разговоры.

Полог откинулся. Хасира вышла наружу, и глаза её были черны и тревожны, а всё, что ниже, скрывала золотая ткань, спускаясь на грудь. Она прятала руки в складках платья, но каждый мог видеть её ноги. Ступни, ещё вчера маленькие и белые, теперь почернели; на длинных пальцах я видел когти.

Уту выбрался следом. Лицо его казалось бледнее, чем всегда; даже губы, стиснутые, утратили цвет. В руках он держал свёрнутый ковёр, прежде синий, а теперь почти весь покрытый чёрными пятнами крови. Кровь была свежа. Узкая белая ладонь Уту замаралась в ней, и на землю медленно стекали тёмные капли.

Многие, я видел по лицам, хотели о чём-то спросить, но все молчали. Такая тишина вдруг опустилась на долину, что и Бахари что-то понял и застыл, прислушиваясь. И в этой тишине Йова протянул руку к тому, что было завёрнуто в ковёр, и сказал:

— Покажи его. Покажи, что с ним стало!

Я видел, как трудно дались ему эти слова.

— Ты смеешь просить о таком? — сузив глаза, ответил Уту. — Смеешь выказывать неуважение к брату, отмеченному милостью богини — к нему, который собственной жизнью искупил вашу слабость и трусость? Ты хочешь разглядывать его тело, будто это забава?

Йова отступил, и по взгляду его я видел: он сдался не из-за слов Уту, а потому, что не был ещё готов к правде и теперь понял это.

— Нужно рыть могилу, — сказал кто-то, но Уту, быстро подойдя к краю, сбросил тело в глубокое ущелье, над которым клубился туман, и повернулся к людям, грозный, покрытый чужой кровью.

— Что вы стоите? — с тихим гневом промолвил он. — Разбирайте шатёр! Пора в путь.

И прибавил другим, смягчившимся голосом, видя, что многие недовольны:

— Нас ждёт синий город и вечная жизнь. Помните, я не обещал, что дорога будет легка, но остался последний шаг. Так сделаем этот шаг! Разве не отобрал я сильнейших из сильных, и разве не лучшие дошли сюда? Так вперёд! А ты…

Взгляд его упёрся в меня.

— Веди нас, веди к бессмертию! Веди моих братьев к вечному блаженству!

Он вскинул руки, и слова его пролетели над головами, и лица просветлели, и сотня голосов слилась в один ответный радостный крик. И я, который ещё недавно хотел увести их так далеко, как возможно, чтобы они не вернулись назад, теперь пожалел их, этих обманутых детей.

Но я не мог отступить от своего решения. Не мог, хотя уже знал, что и это разобьёт мне сердце, потому что здесь и теперь я начал вспоминать о любви, для которой меня создали.