Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 98)

Люди зароптали, никто не хотел стоять. Йова смотрел, стиснув зубы. Он ничего не ответил на эти слова и только ещё раз крикнул, отчаянно, с последней надеждой:

— Итше! Итше, брат мой!

— Взгляни наверх, — сказал я ему, нарушив обещание, которое себе дал. — Взгляни, и увидишь тропу и нас на тропе, но только не увидишь брата, оттого что пропасть эта бездонна. Мне жаль. Он не спасся.

Йова долго стоял, запрокинув голову — все мы стояли в молчании, пока Уту не велел идти дальше. Ночь встретила нас на другой стороне, в открытом ветрам ущелье, где цепкие кустарники впились в подножия скал.

— Если не останавливаться, когда мы дойдём? — нетерпеливо спросил Уту, подходя ко мне. — К середине ночи? К утру?

Хасира стояла за его спиной молчаливой тенью. Весь этот долгий день она была там, за его плечом, и больше не смеялась, и не смела поднять глаза, и не проронила ни слова. Лицо её так и оставалось закрытым.

— Нескоро, — помолчав, ответил я. — Лучше переждать ночь.

Они решили остановиться.

Я солгал. Я знал: мой город там, на холме, за белыми вратами — может быть, в двух сотнях шагов от границы света последнего костра, — но силы мои иссякли. Я боялся, и сердце моё билось так громко, так часто и больно — я весь превратился в биение сердца; я не мог идти, не мог сделать и шага.

Я видел ущелье — но вот голоса глохли, и другие голоса звучали, далекие, звонкие; горели костры, или я видел дрожащий свет факелов? Кто-то шёл, кто-то шёл во тьме…

«Что они сделали? — горько спросил кто-то. — О, что они сделали!»

Юноша — я знал его — наместник стоял на коленях и держал в руках жёсткий щиток со спины пакари. Отблеск огня плясал на его лице. Слёзы текли по щекам, и он не стыдился их. Мальчик стоял рядом, хмуря тёмные брови, но не плакал.

Я видел, как маленький зверь подходит к ним — осторожно, по шагу, и всё-таки слишком смело после всего, что случилось в этой долине. И я видел, как юноша опускает руку ему на спину, и эта спина не больше ладони.

Огни задрожали: люди шли. Зверь остался. Он привстал и издал визг, полный неясной тоски.

«Возьми его!» — сказал мальчик.

«Нет, не время», — с сожалением ответил юноша, оглядываясь.

Но зверь заспешил за ним, крича — тоже совсем юный, может быть, потерявший мать этим утром. И я видел, как юноша остановился.

«Да возьми же его!» — сказал мальчик.

«Он выбрал тебя. Не отказывайся», — сурово прибавила женщина, которую я не видел.

И юноша подхватил зверя, и на лице его я увидел такое светлое счастье, что и сам стал счастлив на миг. Но эти огни померкли, и то, что я видел — или то, что мне снилось, — исчезло.

На каменистой почве возводили шатры. Люди переговаривались, и делились припасами, и допивали последнее вино в память о погибших братьях, а я сидел, закрыв глаза. Но и сквозь опущенные веки, сквозь ночную тьму я видел город — теперь он тоже бился, как сердце, он звал к себе, и чёрные руки деревьев тянулись, чтобы обнять меня в последний раз. И я потянулся навстречу — встать я не мог, но позвал и потянулся всем тем, что во мне, всей памятью и болью, не моля о прощении, потому что прощения мне не было.

И перед тем, как тьма взяла меня, я увидел на чёрной ветви зелёный лист.

Глава 28. Перед битвой

В час, когда огонь в печи Великого Гончара только-только разгорелся и отблеск его упал на грубые и обветрившиеся, похожие на обломки замшелых стволов, макушки гор, женщины кочевников пришли туда, где земля меняется с небом. Их вела Марифа, и это она велела не останавливаться и идти всю ночь. И всю ночь они шли сквозь стылое безветрие, и рокотали бубны, разгоняя сон, и тускло горели факелы.

Фарух не уснул бы и так. Слишком много всего ему подарила судьба в последние дни: нежданных союзников, и зверя — он так прижимал к себе сумку, будто спящий там пакари был отлит из золота, — и ту ночь, разделённую с девушками из дома забав. Поно хотел узнать, как это было, но Фарух не стал говорить, только улыбался этой своей новой улыбкой, улыбкой того, кому теперь открыто чуть больше. Поно досадовал, хотя пытался не показывать этого.

Досадовал не на тайну — что ж, и у него было то, чем он не хотел делиться! — а на то, что все говорят: ты мал, и зовут младшим братцем. А ведь он встретил порождение песков, и убил человека, отплатив за сестру и себя, и сидел в колодце, и спасся — разве этого мало, чтобы считаться мужчиной? В те же годы Фарух уже стал наместником. А теперь Фарух был бы мёртв, но что ж, кто вспоминает о том! В какой-то миг Поно даже подумал, что всё изменилось, когда они встретили женщин, изменилось навсегда. Наместник вернёт себе власть, а о том, кто ему помогал, забудет. Что ему тот, кто не друг, не мужчина, над кем даже женщины смеются и зовут младшим братцем?

Но смеялись не все. Тому свидетельством был поцелуй у костра, пусть торопливый и не такой, какие дарят мужчинам, но уж точно не тот, какие достаются младшим братьям.

А после Фарух преподнёс ему дар.

Было утро, довольно ясное, и перед тем, как отправиться в путь, Фарух дал всем женщинам из дома забав новые имена. И тем боязливым, уже не юным, прятавшим старые шрамы под краской, и тем смешливым, что были с ним в шатре, и ещё одной, с обрезанными под корень волосами.

В доме забав её звали Шелковинкой, и она была умнее всех и добрее всех, и для каждого у неё находились нужные слова, но всё изменила та ночь, когда дом забав загорелся со всех концов. Марифу вело чутьё, и она пришла к осаждённому дому вовремя, и отбила девушек, и увела — но то, что составляло суть Шелковинки, умерло там, где мужчины и женщины выкрикивали проклятия, где весь город, обезумев, желал ей смерти, где её тащили за косы, чтобы швырнуть в огонь. Косы она потом обрезала сама, и с тех пор не сказала ни слова.

Марифа развела в глиняной миске истолчённую белую глину, и Фарух, Первый служитель Великой Печи, главный над всеми храмовниками, рисовал пальцем на лбах едва заметные знаки. Прежняя жизнь кончилась. Для новой не годились старые имена, данные при рождении — те женщины умерли, когда их продали в дом забав.

— Шимбир, — сказал Фарух, начертав знаки на лбу Шелковинки. — Пусть у тебя будут крылья. Однажды ты ещё взлетишь.

Он дал ей хорошее имя, длинное имя, какие дают женщинам из знатных родов, и в тёмных глазах его были печаль и надежда, но она и тут не сказала ни слова, лишь поклонилась и отошла, чтобы никто не мешал ей глядеть в себя.

Поно вертелся рядом, наблюдал и слушал. Осталась ещё одна девушка, и он пытался не показать, что ему интересно её новое имя. Это была его тайна, большая тайна, о которой он ещё и сам не знал, что думать, и уж точно ни с кем бы не стал делиться. Даже с Фарухом.

— Подойди, — улыбаясь, сказал Фарух и протянул ему миску. — Может быть, это имя ты хочешь дать сам?

— Ох! — воскликнул Поно, когда понял, что это значит. — Ведь я не храмовник!

Нуру всегда говорила, он не умеет беречь тайны, по нему всё видно. Он сердился, не соглашаясь. Ох, они все знали — и Фарух, и Марифа, и женщины, — вот, смотрят и улыбаются. Что за стыд!

— Я первый над всеми храмами, — сказал Фарух, и улыбка его была не злой, и взгляд подбадривал. — Я могу наделить тебя правом дать имя этой женщине, и наделяю. Подойди же.

Поно взял миску — ох, так нелегко ему приходилось в жизни, только когда порождение песков стояло над ним, и каждое неверное движение грозило смертью.

— Я ведь знаков не знаю, — жалобно сказал он. — Как же я напишу?

— А, вот теперь ты признал, что грамота важна! Ладно уж, я напишу для тебя на земле, а ты повторишь. Какое имя ты выбрал?

Поно прошептал его на ухо наместнику, а потом повернулся к той, которая поцеловала его этой ночью у костра.

— Дамира, — сказал он достаточно твёрдо, и, глядя на знаки, написанные Фарухом, старательно их повторил. Красивее этого имени он не знал, и на миг понадеялся, что в награду получит ещё поцелуй, но она улыбнулась и отошла, и все рассмеялись и захлопали в ладоши.

А дальше их повела дорога, туманная дорога вдоль гор. Терпеливые чёрные коровы с добрыми глазами ступали важно, неся поклажу на спинах, а люди шли. Дикие псы Марифы уносились вперёд, так, что совсем исчезали, а потом возвращались, тяжело дыша, и проталкивались меж людей, задевая боками и мокрыми носами. Шёл и Фарух. Поно улыбнулся, подумав, что ещё недавно тот потребовал бы повозку, а теперь шагал вот так, среди всех, и казался довольным.

Марифа ехала впереди на пятнистом быке, ведомая своим даром, своим умением видеть больше, пусть и не всё, — и это она первой заметила стадо на берегах небольшого озера, поросшего тростником. И это она отыскала тропу. И они, поднимаясь по ней, к ночи пришли в долину, где жили пакари.

Поно видел, как Фарух осматривается, будто ищет что-то, и догадывался, что именно. Но было уже темно, сгустился туман, факелы чадили. И Фарух вздохнул и перестал искать — может, подумал, сделает это на обратном пути, если только для них будет обратный путь.

А потом псы, Тика и Хагу, разрыли яму, свежую, забросанную рыхлой землёй, и что-то оттуда достали. Марифа, увидев, прикрикнула на них и отогнала, а Фарух плакал — те, кто его знал, ещё недавно не поверили бы, что он может плакать по зверю. А сам он не поверил бы, что здесь и теперь, и раньше, чем успеет подняться с колен, найдёт своего пакари.