Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 90)

— О, Хасира, — сказал он с внезапной нежностью, если только ему подобные знают нежность, и заключил её лицо в ладони. — Мы одно. Открывшись перед ним, я тоже унижен. Но прежде ты делала всё, о чём я просил. Только потому нам удавалось таиться. Источник всё ближе, всё ближе конец пути. Мы снимем проклятие, станем богами! Вспомни наши мечты. Ведь у нас ещё одни мечты?

— Одни, — прошептала она. — О брат мой, лишь ты один причиняешь мне боль. Ты знаешь о том, а после винишь меня. Мы остались только вдвоём, из всего нашего народа остались только мы, и это он сделал с нами! Гнев переполняет меня.

— Потому ты делаешь так, чтобы гнев познал и я? — спросил он, касаясь кровавых следов на её коже. — Мы всё погубим, если отдадимся гневу. Потерпи, мы докончим то, что начала наша мать. Дай, я смою с тебя эту кровь.

Они ушли туда, где повозка спрятала их от любопытных взглядов. Теперь я понял, что находился здесь, возможно, не для беседы, а лишь для того, чтобы укрыть от прочих, как они могут быть близки — и теперь унижение познал уже я. Долгое унижение, когда я не поворачивал головы, но и так знал обо всём, что происходило.

После они ушли, оставив меня, бросив, как вещь, в которой больше нет нужды, и я мог только ждать, пока за мною придут и вывезут на берег, и это было ещё одним унижением.

Но скоро я перестал думать о том. Мы двинулись дальше, и всё ближе, ближе становилась идущая в гору тропа, по которой я сошёл однажды вместе с братьями и сестрами, но много времён не возвращался. Я твёрдо верил, что тропа ещё там, но затем сомнения одолевали меня с той же силой — я больше не знал, чему верить; я весь стремился туда.

И мы дошли, когда день угасал. И тропа ждала нас, укрытая за разлившимся озером.

— Там, где горы тонут в воде, — прошептал я слова, которых не говорил так давно. — Где земля меняется с небом…

За белыми вратами. Храбрый не оступится, верящий сердцу не ошибётся, ищущий обретёт. Это было вырезано в моём сердце; этого я никогда не мог забыть.

— Долины, куда музыканты идут за зверем? — пробормотал Бахари за моим плечом. — Синий город искали везде, но только не там. Отчего я не подумал прежде, что он именно там, куда простым людям нет хода?..

В тростнике, которым поросли берега, звери кушикамана кричали голосами, так похожими на людские: «Ах, ах, ах!»

— Недобрый знак, — пробормотал один из кочевников и тут же потёр землю пяткой, чтобы растоптать дурные мысли, не дать им сбыться.

Быков оставили внизу. Йова хотел выбрать человека, чтобы приглядел, но никто не согласился на это. Кто готов смотреть за быками, когда остальные идут к вечной жизни? Оставили и повозки, и четверо крепких мужчин потащили меня под руки. Я едва шёл. Меня бы несли на руках, чтобы дойти быстрее, если бы только позволила крутая тропа.

— Как долог путь? — спросили меня. — Где твой синий город?

— Он совсем близко, — ответил я, а больше не сказал ничего.

Люди немного поспорили о том, что для такого, как я, означает «близко». Я дал им самим прийти к решению.

Всё же они бросили почти всю поклажу, не стали пережидать ночь внизу, разожгли факелы, и мы всё шли, шли. Я досадовал, что ничего не вижу, лишь черноту и пляшущие в ней яркие точки огней — а когда не хватало сил поднять голову, видел только тропу в слабом, неверном, далёком свете. Я хотел бы видеть больше. Хотел бы запомнить каждый шаг на этом пути.

Люди устали. Мрак обнял нас, сдавил; дыхание Великого Гончара поколебало огни. Отец мой не спал в этот час, и я слышал, он начал гневаться. В это время мы подошли к гремящим потокам. Выше, за крутым склоном, лежала долина, если только время не изменило это.

Здесь пришлось обвязаться верёвками. Быстрая вода сбивала с ног, и рядом берег обрывался в пропасть. Кто-то уже поднялся, а я сидел, брошенный на земле. Наверху спорили, как меня втащить.

Я огляделся и увидел, что Бахари связал себя с юношей, а последней была Нуру. Кто-то подошёл, проверил их узлы. Их закрыли чужие спины.

Люди шумели. Шумела вода. Мой отец там, наверху, услышал меня и тоже пролил воду. Огни потускнели, часть их померкла.

Потом я услышал крик Бахари, а следом за ним закричали все.

— Где они, где?

— Огня! Сюда — огня!

— Они сорвались! Вы нарочно дали гнилую верёвку, — узнал я голос Бахари. — О Светлоликий, откликнись!.. Великий Гончар, смилуйся! Помогите ему!..

И тогда, преодолевая боль, я поднялся. Забытый ими, я встал в полный рост и возвысил голос, чтобы он летел над всеми голосами, над шумом дождя и потоков:

— Пропасть глубока. Посмотрите: я обрёл силы, и вы знаете, что это значит.

Они застыли, умолкнув. О, как они все испугались!

— Это ничего не меняет. Я дал клятву вести вас, и я отведу. Мой народ держит свои клятвы.

Затем, улыбнувшись, я расправил плечи и возблагодарил отца за то, что смывает кровь, струящуюся из ран. Отбросив верёвки, я сам, раздираемый болью, поднялся в долину, и благодарил эту боль, потому что она означала, что Нуру ещё жива. И если я смогу терпеть, она уйдёт и спасётся.

Раз или два я подавил стон, и дождь и тьма помогли мне укрыть слёзы. Мне казалось, это не просто вода, а сам отец тоскует над тем, чем я стал, оплакивает всё, совершённое мной.

Я прощался с землями, которые остались позади, и сердце моё разрывалось. Я знал, что больше никогда их не увижу, и с болью думал о времени, мною потерянном, когда я мог ещё там бродить. Мне было горько, что я возвращаюсь домой не так, как думал вернуться, и что последние воспоминания таковы.

Я взбирался по тропе, в конце которой ждал мой синий город, давно погибший. Теперь я точно знал, что там и кончится мой долгий путь.

Глава 26. Обмен

Нуру сидела в тёмном шатре, опустив веки и держа белую дудочку у губ.

— Что ты видишь? — спросил тот, кто сидел рядом с нею, и в голосе его смешались нетерпение и страх. Она лишь выставила перед собой ладонь, знаком приказывая ему молчать.

В ту ночь, когда она для него танцевала и он, повинуясь её словам, внёс её в шатёр, он спросил с таким же нетерпением и страхом:

— Что ты знаешь?

— Не теперь, — сказала она. — От нас ждут другого. Поговорим после.

Она лежала под ним, нагая, и он понял её слова как приглашение, но она тут же исправила это.

— Только посмей меня тронуть, — прошипела она, вонзая ногти ему в шею. — Только посмей, и я первая убью тебя.

Он начал бояться её ещё тогда. Кочевники, слушая их у костров и отпуская грубые шутки, не знали, как они далеки от правды. Не знали, что Нуру сидит, укрывшись чужой накидкой, а тот, кто отдал её поспешно, держится так, чтобы даже её не касаться.

— Что же ты молчишь? — прошептала она с насмешкой, подавшись к нему. — Подумают, я не искусна. Давай же!

И вновь вонзила ногти в его плечо. Он застонал.

Он начал бояться её ещё тогда, а когда принесли её вещи и она стала слушать дудочку, начал бояться сильнее.

Он догадывался и сам, что ему грозит смерть. Бахари посулил ему награду — щедрую награду. Бахари готовил это давно — может, ещё тогда, когда привёл его мать к наместнику, как приводил и других женщин для утех. Таких детей, как он, не оставляли в живых, особенно мальчиков, но Бахари помог его матери укрыться, и навещал их, каждый раз подолгу всматриваясь в его лицо и оставаясь доволен. И каждый раз после того мать его тихо плакала.

Ему дали имя — Радхи, как желанным детям из знатных семей. Имя значило «дар».

Ему нельзя было выходить со двора.

Его учили многому из того, что должен знать наместник. Он должен был прятать лицо от учителей. Так велел Бахари.

Однажды до города, где он жил, дошли вести, что сын Светлоликого тяжко захворал. Тогда мать его не вставала с колен, вознося мольбы Великому Гончару. Она, кажется, не спала и не ела, пока мор не покинул Фаникию, пока не пустили торговцев и те не привезли вести, что Фарух, сын наместника, выжил.

Когда Бахари явился в следующий раз, он привёл с собой двоих. Разожгли жаровни, и над Радхи долго трудились иглой и тонким раскалённым прутом, оставляя отметины на коже, сверяясь с рисунком на свитке. Он слышал, мать его плакала за дверью. Сам он не плакал.

Когда Бахари послал за ним теперь, он обещал, что Радхи нужен ему ненадолго. Обещал, что отплатит за это щедро — им хватит, чтобы уйти в другие земли и жить безбедно. Часть платы он оставил на столе.

На полу у стола в беспамятстве лежала мать. Радхи так её и оставил. Его увели поспешно.

Об этом всём он рассказал Нуру, и ещё об одном: Бахари желал ей смерти. У него был нож, украденный у пьяного кочевника, и Бахари только и ждал, когда сможет пустить его в дело. Он хотел, чтобы каменный человек вернул свою силу — и чтобы гнев его обрушился на кочевников.

— Мы сбежим, — сказала ему Нуру. — Притворись, что не хочешь отпускать меня. Будем держаться рядом и спать по очереди.

— Когда? — спросил он. — И куда пойдём? И как убежим?

Она не ответила, только слушала дудочку. А дудочка показывала одно: крутую тропу, и поток, скачущий по камням, и повисшие в воздухе брызги. За узким потоком скала обрывалась в пропасть. Нуру видела, как подходит к краю, всё ближе, ближе — и ей открывается уступ, где и поместятся только двое. Камень потемнел от воды, и он, должно быть, скользкий.

Сердце её сжималось, будто она и вправду стояла там и собиралась спуститься.