Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 60)
Я ждал, пока небо не просветлеет, ждал без сна, лишь чёрные ветви качались и мёртвые птицы глядели с них пустыми глазами.
Едва Великий Гончар убрал заслонку, дом ожил: готовились в дорогу. Меня вынесли. Ветер был свеж и небо холодно. Люди шумели вокруг, уходили, возвращались, говорили; позёвывая, сидели на ступенях; поправляли пояса, к которым подвязаны были колчаны и плоские сумки с луками.
Я всё отыскивал Нуру взглядом, пока не увидел её: на лице оставила след бессонная ночь, но губы твёрдо сжаты и голова поднята гордо. Ей не дали сменить одежды, покрытые кровью. Двое стояли рядом, всё так же одетые в золото, будто их ждала не дорога, а празднество. Ветер, налетая, не тревожил чёрное полотно их волос, не колебал тончайших тканей: рядом с ними умирал даже ветер.
В доме поднялся шум. Кричали мужчины и женщины, и Бахари, уже готовый к дороге, обернулся, меняясь в лице. Вынесли тело; его тащили на полотне, боясь прикасаться, и оставили перед Бахари — и люди отхлынули, как волна от берега.
На сером полотне лежал человек, иссохший до костей, будто заплутал в песках и бродил там до смерти, пока пески не выпили его. В тусклых глазах были мука и страх.
Бахари вгляделся и, отшатнувшись, воскликнул:
— Нибу!.. Но как это может быть?
— Мы нашли его таким, — забормотал страж. — О Великий Гончар, сохрани нас! Что это, мор? Отрава?
— Девку запирали надёжно? — спросил Бахари у другого слуги и, дождавшись ответа, хмуро сказал:
— Нибу! Не помню его на пиру. Он покончил с музыкантом, и мы расстались. Кто видел его потом?
Люди мотали головами, пожимали плечами.
— Было похоже, что он нездоров? — возвысил голос Бахари. — Заметили вы хоть что-то?
— Будто бы ничего, — ответил один из стражей неуверенно. — Мы донесли тело до телеги, а там разошлись, и после я уж не смотрел, где он. Может, и был на пиру, а может, и нет… А-а-а! А если у музыканта была отрава в крови? Я касался его, я касался его руками!
— Ты не едешь с нами, — тут же сказал Бахари и велел: — Взять его! Запереть в колодце! Если покажется, что болен, засыпать песком до краёв!
— Нет! — взмолился человек, протягивая руки. — Нет, нет!..
А двое на ступенях смотрели друг на друга с неверием и гневом, и взгляды их горели золотом.
Глава 18. Отъезд
Фаникия шумела. На каждом углу спорили и кричали, ругали кочевников и тут же шипели, прикладывая пальцы к губам, и озирались. Казалось, сегодня ни у кого нет дела, кроме как чесать языками.
Поно вернулся в заброшенный дом с пустыми руками. Пакари тут же бросился к нему и обнюхал, повизгивая и дрожа от нетерпения.
— Где же еда? — спросил наместник. — Отчего ты её не купил? Я голоден!
— Да все голодны, только в Доме Песка и Золота нынче пир. Торговцам велели идти к воротам и стоять там. Может, гостям не хватит еды, тогда их кликнут, возьмут их товар…
— Это правильно, — сказал Фарух и тут же спросил растерянно: — Но где брать еду остальным?
— Не знаю! У каждого есть какие-то припасы. Ещё у соседей можно занять…
— Так что же ты стоишь? Поищи, что здесь есть, или займи!
Поно хмыкнул, складывая руки на груди.
— Сам поищи! Что, не видишь, тут не жил никто и запасов не делал. И люди эти мне не соседи, они не знают меня и ничего давать не станут. Это вот ты их сосед. Пойди да сам займи!
Наместник поглядел на него с гневом.
Он проспал половину дня и встал недавно, но уже надоел жалобами. Начал с того, что спина болит от жёсткого ложа, что озяб, что грязен — а от Поно нет толка! Припомнил, что в Доме Песка и Золота у него был человек, чтобы носить еду, и человек, чтобы носить питьё, и двое, чтобы мыть волосы, и ещё один, чтобы умащивать тело
Осмотревшись, сказал, что дом этот плох и пуст. Где мягкие ковры, зеркала и гребни? Где жаровни, чтобы согреть в холодный вечер, где одеяла, где серебряные блюда для омовения рук? Здесь только ведро… Узнав, что в ведре вода для питья, Светлоликий долго не верил. Потом спросил, где кубок, и узнал, что кубка нет, нет даже кружки — черпай ладонями да пей, — и опять не поверил, разгневался.
Он всё обнюхивал пальцы, всё их рассматривал — запах масел почти исчез, под ногтями земля. Он ощупывал волосы — спутаны, грязны, — всё чесал голову, выискивал сор. Проводил ладонью по одеждам, ещё вчера пурпурным с золотом, а теперь порыжевшим. Тонкая ткань надорвалась. Разве те, кто её ткал, и те, кто шил наряд, могли подумать, что Светлоликому доведётся лезть через забор? И разве сандалии с золотыми шнурками делались для того, чтобы бежать, спотыкаясь, по узким улочкам? Наряд предназначался для другого, и Светлоликий создан был для другого, а теперь по виду и не скажешь.
Поно не шёл бы на рынок. Уж он-то мог просидеть день без еды, да и что без нужды соваться наружу, где можно попасться стражам на глаза, а стражи, может, помнят в лицо. Но нужда была: хоть ненадолго уйти от Фаруха и его причитаний.
Теперь он вернулся, и вернулся с пустыми руками. Наместник разгневался, поглядел недобро, но и Поно ответил таким же взглядом: не станет терпеть! Светлоликий сделал движение, будто хотел обернуться и кликнуть кого-то — уж наверное, того, кто накажет наглеца! — но вспомнил, что звать некого, и в лице его мелькнула растерянность, как накануне, когда проиграл в драке. Губы его задрожали.
Он примолк и принялся грызть пальцы. Пакари заспешил к нему, чтобы узнать, что за еда и вкусна ли она, и наместник его оттолкнул.
— Скорей бы вернулась твоя сестра! — воскликнул он. — Я надеюсь, она придёт не с пустыми руками.
— Я надеюсь, она придёт, — сурово сказал Поно. — Ты понимаешь хоть, что ей грозит? Лучше бы я пошёл! Скорей бы она вернулась. Я увезу её и запру, а потом найду ей хорошего мужа…
— Мне всё равно, как вы решите жить, — перебил его Фарух. — Зачем ты говоришь мне о том? Может быть, хочешь, чтобы я помог найти ей мужа? Что ж, если она приведёт каменного человека, если я верну своё, то позабочусь о ней. Но мужа выберу не из своих работников — я не хочу видеть тебя в Фаникии и не хочу даже знать, что ты рядом! Отошлю вас…
С улицы донёсся голос, протяжный и громкий. Поно, вскинув руку, отвернулся, и Светлоликий зашипел ему в спину:
— Не смей так делать! Ты мне не равный, чтобы прерывать, и никому не дозволено отворачиваться в моём присутствии. Даже Бахари поплатился бы за такое. Когда я говорю, другие молчат…
Поно не стал дослушивать. Выйдя во двор, под серое небо, прошёл, согнувшись, и сел под кустом у разбитого забора. Голос летел, тягучий и ровный — нет, не тревога. О чём-то вещают. О чём?
— Возрадуйтесь! В дивные живём времена… Великие Брат и Сестра сошли к нам — первые дети, рождённые Великим Гончаром для радости, вечно юные! Убаюканные в золотой колыбели, спали они, чтобы проснуться, когда отец одряхлеет, и помочь ему в старости. Будет земля цвести и родить, и стада умножатся. Счастливые годы ждут Сайрилангу…
Осторожно раздвинув ветви, Поно выглянул. По улице шли храмовники, обритые наголо. Уже охрипли, пока дошли до окраин, хотя и кричали по очереди.
— Великие Брат и Сестра пробудили каменного человека! Кто способен на это, кроме истинных детей Великого Гончара?.. Они пришли вовремя: Творцы проникли в Дом Песка и Золота, отравили наместника…
Храмовники, видно, устали, повторяя одно и то же, и не взялись перечислять все имена Светлоликого.
— Не бойтесь, люди! Злодеи пойманы, Великие Брат и Сестра обличили их. Творцы не сумели посеять вражду, хотя и пытались. Не верьте лживым наветам, кочевники нам не враги! Кочевники — избранный народ, отмеченный милостью Брата и Сестры…
Храмовники повернули назад. Их голоса начали затихать, и тогда заговорили люди.
— Новые боги! А как же Великий Гончар? Как это — одряхлел, разве может такое быть?
— Кочевники, значит, нам не враги! А кто поселения жёг? Будто мы не знаем, как они убивали…
— Так говорят, это и не они, а Творцы злодействовали. Рядились кочевниками, вот мы на них и думали.
— Ты рожи-то их видел? Может, и Творцы чинили зло под чужими личинами, но никогда я не поверю, что кочевники невинны!
— Небось и боги их таковы…
Говоривший плюнул. Поно не стал дослушивать. Он поднялся и только теперь заметил Фаруха: тот сидел рядом, хмурясь.
— Что ещё за боги? — спросил негромко. — Я не могу понять…
— А что ты можешь? — раздражённо ответил Поно, упирая руки в бока. — Плохие боги, кровавые боги — музыкант шёл предупредить, чтобы никто не верил кочевникам, а Бахари его не послушал. Теперь поздно, теперь и не знаю, что будет!
— Откуда ты это знаешь?
— А, да все знают! — воскликнул Поно, умолчав, что сам услышал это от Нуру лишь накануне. — Что же делать? Видно, каменный человек не поможет нам, а моя сестра… Ты, живо говори, к кому ещё можно пойти за помощью! Есть в Фаникии хоть кто-то, в ком ты уверен? Хоть кто-то! Ведь есть у тебя работники, советники…
— Не кричи, услышат! — сказал Фарух, и в непочтении в этот раз винить не стал. — Будем ждать. Если твоя сестра не вернулась, это ещё не значит, что у неё не вышло задуманное. Может, она выжидает, когда настанет подходящее время. Ты ей только помешаешь, если попадёшься в руки Бахари!
— Ладно, — согласился Поно. — Подождём, но не слишком долго. Только одну ночь!
Они сидели в доме и молчали. Фарух всё грыз пальцы, и Поно заметил, что тоже кусает свои, и с досадой отвёл руку. Раздобыть еды так и не вышло, осталась только вода, и они пили по очереди и слушали, как поют пустые животы.