Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 55)
— Сам Великий Гончар послал его предупредить наместника, — упрямо продолжила Нуру. — Он показал ему, что город ждёт беда, когда приедут кочевники. Беды ждут всю Сайрилангу! Но музыканта не пустили к Светлоликому, и тот не слышал предостережения.
И, поняв, что работник не станет обращать на неё внимания, Нуру шепнула в отчаянии:
— Братец!
— Музыканта послал Великий Гончар, — повторил Поно, упирая руки в бока. — Слышишь ты?
— Ох, да слышу! — с растерянностью и досадой ответил работник, сминая выловленную из озера рубаху, и вода потекла ему на штаны. — От меня-то чего хочешь?
— Тебе, может, нравится, что сюда прибыли кочевники, и их приняли, как дорогих гостей? — продолжил Поно, задрав голову и наступая, и работник попятился. — У кочевников новые боги, жестокие, дурные, и они захотят, чтобы все мы поклонились им и забыли Великого Гончара!
— Быть не может, не верю я!
— Ну, кочевники уже здесь, ты видел и сам! Видишь, их не гонят. Это сбылось, сбудется и остальное! Нужно спасти музыканта, чтобы он и дальше нёс людям правду.
Работник замотал головой, вцепившись в мокрую рубаху так, что она затрещала.
— Не знаю, чего ты хочешь! Не моё дело, ступай прочь!
— А если я дам тебе это? — спросила Нуру и вынула из-за пазухи ожерелье с медными ногтями и серебряными пальцами. — Ты за это отвернёшься и продолжишь стирать, а после сложишь мокрые вещи в корзину и поедешь обратно, и в корзину заглядывать не станешь. А потом, в Доме Песка и Золота, отвернёшься тоже — ненадолго, только чтобы одна девушка в серых одеждах успела уйти, а ты не заметил, откуда она взялась.
Работник заколебался, протянул руку, но ожерелье брать не спешил.
— Если что не так, поплачусь жизнью, — сказал он, и в глазах его отразился блеск серебра. — Попадёшься, начнёшь болтать…
— Я прибавлю это, с камнями, — сказала Нуру и достала жёлтое, как осколки огня, ожерелье. — А боишься, так сразу уходи из города. Этого хватит, чтобы добраться до других земель и найти там новый дом.
— Хорошо, — пробормотал работник и потянул дары к себе. — Возьми одежду из той, которую я не стирал, надень и садись в корзину.
— И мне ещё дай штаны и рубаху, — потребовал Поно.
— Тебе-то зачем? Двое в корзину не влезут.
— А я не для себя беру. Давай помогу достирать, чтобы ты управился быстрее.
— А, — отмахнулся работник и огляделся. — Живо лезь, пока никого рядом! Повезло вам, что я и так думал уйти. Не так хороша эта работа, и город не так хорош, и не к добру здесь кочевники!
— Велят для них стирать и останутся недовольны, — кивнул Поно. — И бросят тебя в колодец.
Работник изменился в лице.
Нуру уже сидела в корзине, сжавшись, и он забросал её одеждой, сперва сухой, а потом мокрой. Какую-то не выполоскал, так она и осталась в глине.
— Да поможет тебе Великий Гончар, сестрёнка, — шепнул Поно, просовывая пальцы в щель между прутьев корзины, и Нуру коснулась их — такой короткий миг, страшно короткий. Потом работник прикрикнул на быка и погнал его к мосту.
Он спешил, ехал быстрее, чем должен, и корзина тряслась. В щель было видно мало, лишь низкий тележный борт, стены домов да людские фигуры, обрезанные сверху и снизу. Долетали голоса — тревожные и сердитые, раздосадованные, испуганные, приглушённые и громкие, — и все разговоры были о кочевниках. Когда работник подгонял быка, беседы рвались на обрывки, мешались с тележным визгом и с тяжёлой поступью копыт. Когда придерживал, сворачивая, удавалось расслышать больше.
— Зачем нам такой союз?..
— Видели, как глядят? Будто они тут хозяева!..
— Не так нужно было их встречать! Да ещё, говорят, мор они разносят. В Макаве от них пошла беда, потом в Таоне, а потом и торговцы из тех краёв ездить перестали, уже и не узнать…
Телега замедлила ход, потом остановилась. Что-то лязгнуло; заскрежетали ворота, работник перебросился с кем-то словами, и колёса опять заскрипели, и копыта застучали по камню. Тяжёлые створки сомкнулись с коротким грохотом. Теперь уж не повернуть назад.
Нуру невольно прижала руку к груди и нащупала дудочку. Ей стало страшно, так страшно и одиноко, и никто не мог помочь — была только эта дудочка, с которой Мараму ещё как-то умел говорить, а Нуру совсем не могла, и всё же беззвучно молила, не умея даже облечь мольбу в слова. Она не знала, о чём просить и на что она может рассчитывать, и слышит ли её человек, душа которого привязана к дереву, и не станет ли гневаться. «Не оставляй меня, — только и осмелилась она подумать. — О, не оставляй меня!»
Работник, спрыгнув, ударил по корзине ладонью и сказал вполголоса:
— Выходи, пока не видит никто!
Он помог, раскидал вещи. Нуру выбралась и сползла с телеги, растерянно осмотрела узкий двор и деревья у забора. Отсюда было видно, какой он длинный, Дом Песка и Золота, и хотя Светлоликий Фарух рассказывал, как всё устроено, Нуру никак не могла взять в толк, куда она попала.
— Что стоишь? — поторопил работник. — Иди, иди отсюда, пока не заметили.
— Подожди! — взмолилась Нуру.
— Я сделал уже всё, за что мне платили. Дальше сама, а привяжешься, позову людей и скажу, что впервые тебя вижу! Бери корзину и тащи под навес, вон туда, и развешивай бельё, а там присматривайся, куда тебе нужно. Больше я ничем не помогу!
Сгрузив корзину на землю, он повёл быка дальше, мимо навеса, мимо уличных печей, в сторону пышного сада, и свернул за угол.
Нуру огляделась, пытаясь успокоить дыхание: если кухня здесь, то через неё можно пройти в пиршественный зал, а оттуда в сердце дома, где нет потолков, только песок и колонны — и зал Светлоликого, а за ним, он сказал, комната с тремя каменными людьми… Как далеко, и повсюду работники, и кочевники, и стража. Нужна большая удача, чтобы всех обойти!
Она погладила через одежду белую дудочку, спрятанную у сердца: вроде и не одна. Тот человек, он всё-таки друг Мараму. Может быть, он проведёт, поможет…
Больше не мешкая, Нуру подтащила корзину к навесу и взялась развешивать бельё. Она старалась держаться ближе к кухне и ловила голоса, доносящиеся из-за раскрытой двери.
— Да если б мы знали, когда их ждать! — с досадой воскликнула женщина. — Упредил бы кто! Как всё успеем?
— Сказали, пришлют помощниц из города.
— Кто сказал, этот старый бездельник? Он пойдёт и забудет, за чем отправился! Лодырь, болтун, винопивец, станет время тянуть, разве о нас подумает? Тесто месить некому, за печами следить некому, в сад послать некого!..
Бросив корзину, Нуру оправила одежду, проверила, не выбиваются ли волосы из-под накидки, и встала на пороге, склонив голову.
— Да будет Великий Гончар к вам добр! Меня прислали помочь на кухне, — сказала она и подняла глаза.
— Ты ещё кто такова, откуда? — неласково спросила краснолицая дородная работница, месившая тесто, и наклонилась, упираясь крепкими руками в стол.
— Я недавно в городе, помогаю в пекарне, что близ моста…
— Вот, никого лучше не нашлось! И чего одна пришла?
— Никто не хотел идти, — сказала Нуру, пожимая плечами. — Никто не рад кочевникам и не хочет прислуживать им.
— Никто не рад! А мы рады?.. — начала работница и осеклась, оглядываясь. — А ну, не болтай да становись к столу. Давай, толки перец!
Нуру взялась за ступку. Перед ней лежала целая гора подсохших стручков, тёмно-алых и блестящих, как кровь. Она толкла, и женщины тут же сгребали готовое и бросали в кастрюли, где варился суп из чечевицы и подлива для мяса. Шкварчали в масле шарики из перемолотых бобов, дымилась на столе рыба с чесноком, мелькали и стучали ножи, нарезая вяленое мясо и зелёные кислые стебли.
Здесь правила Рахани, дородная, как поднявшаяся опара, и красная, будто только из печи. Не прекращая своей работы, она следила за каждым и раздавала указания. Никто не мешкал и не оставался без дела. Кухня вертелась, как тележное колесо.
Здесь было дымно и жарко — не помогали ни окна, ни раскрытые двери. То и дело кто-то приходил из сада, ставил корзины с травами и плодами и спешил обратно. Прибегали и из дома, оставляли пустые широкие блюда, брали взамен наполненные — с мясом, хлебами, рыбой, — и уходили степенно. Нуру всё двигалась со своей ступкой — на шаг, ещё на шаг, — пока не оказалась рядом с готовой едой.
Работник пришёл и унёс блюдо, и тогда она робко сказала:
— Не сердитесь, добрые женщины! Когда я толкла перец, он попал на сладкий пирог.
— Так смахни, — ответили ей не глядя.
— Я боялась коснуться рукой, ведь пирог украшен. А теперь его унесли…
— Да что ж ты раньше не сказала! — взвилась Рахани. — Видно, Великий Гончар лепил тебя на исходе дня, и глины не хватило ни на ум, ни на ловкие руки! Беги, беги скорее и верни блюдо!
Нуру того и было нужно. Она выскочила за дверь, осмотрелась и прислушалась.
Шумел пиршественный зал. Там звучали голоса и смех, стучали кружки и пела вайата. Пела плохо, дрожа и то умолкая, то крича, и в такт ей хлопали ладони и притопывали ноги. Сердце Нуру исполнилось надежды и тут же её утратило: нет, играл не Мараму. Его песни были как ценные камни, а это подделка.
В стороне, в высоком проёме виднелись колонны. Вдоль белых тел их шли желобки, когда-то расписанные золотом, а теперь поблекшие, и пол устилал песок. Нуру огляделась — нет, никто не видит! — и заспешила туда.
Она шла, озираясь, и держала руку у сердца. Бледно-жёлтый песок, ещё не просохший от дождя, сохранял её следы среди отпечатков других ног — все в сандалиях, только она босая. Здесь было тихо, лишь дыхание Великого Гончара, лёгкое и прохладное, овевало лицо.