Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 57)

Великий Гончар однажды привёл нас в эти земли. Мы знали: он рядом, стоит только позвать; но мы не звали. Мы умели сами решать, мы были сильны и не нуждались в помощи. Такими он создал нас, такими мы оставались.

Лишь теперь, отчаявшись, я обратился к отцу. Потерявший братьев и сестёр, впервые познавший страх, я воззвал к нему. Я просил, чтобы он указал мне путь, — но отец молчал. Я потерял и его. Я не знал, в чём моя вина, я молил, пусть объяснит хотя бы это, но он слушал и молчал, и его молчание уязвляло меня сильнее всего. Всю свою жизнь я верил, что он стоит за моим плечом и поможет в час нужды, но час настал; я обернулся, а за плечом никого. Как давно он оставил меня?..

Я сидел, залитый кровью, в смрадном зале. Я не видел иного пути, кроме смерти. Великий Гончар соберёт мою красную глину, и тогда я смогу спросить его: за что, отец? Почему ты оставил нас? Почему оставил меня? Младшие дети были твоей забавой, их ты лепил снова и снова, но нас — нас ты сделал раз и навсегда, нас ты хотел сохранить. Или это больше не так?

Кровь, кровь, алые огни, чёрные тени. Кожа, обращённая в камень, всё равно зудит, будто мухи забрались под неё. Гул, несмолкающий гул. Пришёл день, но не рассеял мрак. Мухи копошатся. Люди, как мухи…

Ко мне привели пленника, чужака с других берегов. Уже не заботились о том, чтобы носить кровь, устали, решили убить прямо здесь. Что дальше, устелют зал телами?

Я спросил: ты видишь, отец? Ты решил оставить землю им — видишь, каковы они, кем они стали без нас? Их народ остался, а моего больше нет — разве они тебе дороже? Так спасай их сам; я, созданный, чтобы не отворачиваться, теперь отвернусь.

Я не двинулся с места. Я не сделал зла: я просто ничего не сделал. Я знал, что люди с дальних берегов не нравятся Великому Гончару, он и глядеть на них не хочет. Неудавшиеся, нелюбимые творения, и Великому Гончару их не жаль. Отчего я должен жалеть?

Пленника ударили ножом, и нежданная боль пронзила меня. Я совершил грех; я тут же понял: если бы мог, поступил бы иначе, — но время не вернуть.

Он лежал на моих коленях безжизненным комом глины, и кровь его жгла меня, и я ничего уже не мог исправить. Люди ждали, обступив нас и глядя жадно, всё ждали, что я поднимусь, а я задыхался от боли, от вины за совершённое ими зло. Неразумные дети, они не понимали, что творят, но ведь я понимал, я мог их остановить. Назло кому я молчал, кому сделал хуже?

Все ушли, повинуясь воле Бахари, и унесли тело — прочь, прочь по чёрному песку, взявшемуся коркой. Забытые лампы, давно не нужные, чадили, завешивая зал тонким колеблющимся полотном, и дрожали дальние колонны. Серая, как дым, фигура качнулась, выступила из-за них. Она брела, то замирая, то делая шаг, будто ленивый ветер нёс её, и наконец я разглядел лицо. Нуру, которой здесь быть не могло, опять привиделась мне.

В этот раз она пришла без воды. Упав на колени, она говорила и плакала, плакала и говорила, стирая кровь с моих ног, пока я не понял: это не видение. Нуру, мой маленький друг, шла за мной. Я оставил её, но она меня не оставила — может быть, в целом мире лишь ей одной я и был нужен теперь. Этот чужак, пленник, что-то значил для неё; я мог его спасти, но не спас.

Отец не отвернулся от меня. Он указал путь. Это я, я один виноват, что не понял его. Он указывал не раз и не два, но я, охваченный гордыней и гневом, не слышал, не понимал. Я лелеял свои обиды.

Я оставил Нуру, понадеявшись, что ей помогут другие. Тогда мне встретился мальчик, но я бросил и его. Я хотел помочь ему, только не торопился. Поно, младший брат Нуру, любимый брат — она ещё не знает. Как мне ей сказать? Она так часто говорила о нём с улыбкой, с теплом, — как ей сказать?

И в третий раз отец указал мне путь, указал ясно, ничем не смущая. Выбор был только — вмешаться или нет, время — теперь или никогда. И я сделал выбор… Я сделал выбор. Теперь вижу и сам, что недостоин ни помощи, ни любви, ни жизни. Я больше не тот, кем меня создали.

Отзвуки заметались под сводами: кто-то шёл сюда, но Нуру не слышала или не захотела прятаться. Как в детстве, она сидела, положив голову мне на колени.

— Прочь, вы все! — раздался голос, мужской, юный, властный, ещё не знакомый мне. — Мы сами будем говорить с каменными людьми. Никто не должен смотреть, и только попробуйте подслушать!

Нуру не шевельнулась. Ей поздно было уходить, но она даже не подняла головы.

— Что мы скажем им, брат мой? — прозвучал женский голос, мягкий и глубокий, тоже юный, неторопливый, неуловимо схожий с первым.

Двое показались на пороге, белокожие и темноволосые, в золотых одеждах, похожие друг на друга, как два только раскрывшихся цветка, и замерли, осматриваясь.

— Сколько крови пролито зря… О, сколько крови! Она туманит мне голову.

Теперь я понял, что их роднило: выговор, будто ветер несёт песок с лёгким шелестом. Ветер и песок, и пока слова звучат, кажется, кто-то второй шепчет о чём-то другом.

— Посмотри, вот и эти трое…

— Четверо, сестра моя.

И юноша указал рукой, но Нуру не поднялась и теперь. Пальцы её шевельнулись, и только.

— Здесь работница! — с досадой и презрением воскликнула девушка.

— Видно, пришла молить каменного человека, чтобы он подарил ей счастье. Поднимись! Что ты слышала?

Нуру медленно встала, утирая глаза, но ничего не произнесла. Двое пошли к ней, двигаясь так легко, будто их ноги не уходили в песок.

— Да слышишь ли ты хоть что-нибудь? Ладно! Иди, не мешай нам. Иди прочь и не оглядывайся!

— Нет, брат мой, нет! Здесь пахнет так сладко… Кровь на её руках ещё не засохла — свежая, тёплая кровь. Она пришла сюда тайно, без позволения, о ней никто не знает. Она моя и твоя!

— Нет, Хасира! — воскликнул юноша повелительно и вытянул руку, преграждая сестре путь. — Не здесь, не теперь.

Ноздри его трепетали, он дрожал. Обведя языком пересохшие губы, он сглотнул, точно мучимый жаждой человек, что увидел воду, и добавил нетвёрдо:

— Иди прочь, работница…

Теперь я узнал его и её. Я видел прежде — не их, но таких, как они. Только глупец мог принять их за богов.

Гнев поднял меня. Не тратя времени на раздумья, я встал, заслонив Нуру собой, и приказал:

— Остановитесь! Вам нет места в этих землях. Не из глины вы рождены, а из чёрных дум, из дурных снов! Великий Гончар светел. Всё тёмное он извергал из себя и прятал, но кто-то нашёл — и вылепил вас, кто-то, навеки проклятый.

Юноша усмехнулся, а сестра его вскинула голову. Они не боялись. Такие не ведают страха, потому что они сами и есть страх.

Я сделал ещё шаг и протянул руку.

— Я сокрушу вас! Вы станете грязью, и Великий Гончар не прикоснётся к ней и не позволит другим. Я…

Как тяжела стала рука! Она легла юноше на плечо, будто чужая, и сжать её я не смог. За спиной вскрикнула Нуру, а юноша пошатнулся, хрупкий, и засмеялся мне в лицо.

— Ты стар, каменный человек, и время твоё прошло! Что же, попробуй меня сокрушить.

Он выгнул шею, тонкую, белую, подставил под мои пальцы и ждал — а я думал только о том, чтобы не упасть. Я опирался на него и лишь потому ещё мог стоять.

— Не дразни его, Уту, — улыбаясь, сказала его сестра и провела по моему плечу. — Какие глубокие трещины — и тут, где сердце, тоже.

Она приложила ладонь к моей груди. Я ощутил, как пальцы её уходят глубже, и застонал от неведомой прежде боли. Тёмные глаза её блеснули. Она убрала руку, но не спешила, и поднесла пальцы ко рту. Алые губы шевельнулись — я слышал слова будто издалека:

— Не дразни его, брат мой. Вдруг он рассыплется? А ведь у нас вышло: мы пробудили его. Смотри, у него тоже есть кровь, но она горька.

— Ты права, Хасира, мы получили его и не можем терять. Что же, он угасает, а значит, сам поспешит к источнику и отведёт нас. Работница, так и быть, твоя. Теперь она точно знает лишнее.

Юноша перевёл взгляд на Нуру и добавил поспешно и жадно:

— Твоя и моя. Мне тоже нелегко дался путь.

— Неужели прервёшь своё глупое воздержание? — с предвкушением и лёгкой насмешкой спросила его сестра. — И мы насладимся вместе — так давно мы не делали этого вместе, мне этого так не хватало!

— Ты знаешь причины моего выбора, Хасира. Быть сдержаннее стоило бы и тебе, но сегодня мы победили и можем отпраздновать победу.

Я сжал пальцы, но он ускользнул из моих рук — и я, утратив опору, упал на колени. Опершись ладонями на песок, я смотрел, как Нуру отступает, выставив нож, как взмахивает рукой неловко. Видно было, она боится причинить им вред, боится даже теперь. Самый плохой страх из всех страхов, какой только мог её одолеть.

— Бей, — прошептал я. — Они не люди…

Девушка поймала руку Нуру, сощурив глаза. Поймала вторую, бросила на меня взгляд через плечо и сказала с торжествующей улыбкой:

— Посмотри, брат мой: его поднял не гнев. Он встал, чтобы защитить её. Это хорошо, но забаву придётся отложить!

Нуру рванулась и почти освободилась, но юноша сжал её пальцы, и она со стоном выпустила нож. Он поднял.

— О, не бойся, дитя, тебя не обидят, — сказала девушка, прижимая Нуру к себе и жадно вдыхая запах крови с её ладоней, — только будь послушна! Видишь, как плохо твоему каменному другу? Мы сделаем ещё хуже, если будешь перечить. А если он не выдержит, ты станешь нам не нужна.

— Кто вы такие? — воскликнула Нуру. — Чего вы хотите?

Её держали, напуганную, и я потянулся к ней изо всех сил. Я прошёл половину земель, шёл и тащил телегу — а теперь едва мог ползти. Я смирился, что дни мои подходят к концу, но не теперь, не так!