Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 36)

Всё затуманилось и поблекло. Люди встали у стен, закрывая дорогие мне картины. Впереди стоял человек с золотым обручем на тёмных волосах, таким же, как у Светлоликого Фаруха, и в накидке из алых перьев рауру. Он виделся мне так ясно, что я не мог понять, он и вправду здесь, или это лишь видение, тень далёкого прошлого, осколок того, что свершалось в этом зале в такой же золотой рассветный час, безмятежный и тихий.

Двое вошли — Джива, мой друг, мой брат, и с ним Таймана, сестра моя. Не люди склонились перед ними, а они преклонили колени и опустили головы, они, поставленные Великим Гончаром выше прочих. Человек в алой накидке, вскинув голову, заговорил — я не слышал ни слова, но видел, как он сурово глядит. Никто в зале не улыбался. О, если бы мне понять, что за речи велись!

Брат мой и сестра моя слушали, не возражая, обвинённые и признавшие вину, а после встали и вышли, и люди ушли за ними. Мне больно было видеть их униженными и покорными. Я не верил, что они заслуживали этого — они, много жизней отдавшие служению младшим детям, совершившие столько добра!

Как Великий Гончар допустил такое? Я спросил бы его, если бы мог. Но он, однажды давший нам поручение и пустивший в этот мир, никогда больше нам не являлся. Он не сомневался, что мы справляемся, и никогда не спрашивал, этой ли жизни мы хотим. Не сомневались и мы.

Погрузившись в горькие мысли, я не заметил, как вернулся Бахари, величественный и суровый. Что-то разгневало его и встревожило. Он глядел из-под бровей, а люди, идущие следом, ловили каждый взгляд. Они походили на псов, уже получивших пинка, но готовых, скуля и визжа, лизать руки хозяина, если он протянет их в знак примирения. Поджимая хвосты, они скалили друг на друга зубы и смотрели виновато, и каждый надеялся, что гнев падёт на другого.

— Я думал, закончу прежде, чем прибудут кочевники, — сказал Бахари, скрестив руки на груди, и голос его оставался спокоен, будто ничего не случилось. — Где они сейчас, Нибу?

— В Куте или на пути к ней, — склонившись, ответил ему невысокий человек с морщинистым, не по годам изношенным лицом.

— Хотел бы я знать, — задумчиво сказал Бахари, — как четверо, которым досталась самая лёгкая работа из тех, что я даю, не справились с ней. Погляди в записи, Нибу. Узнай, кто поручился за них. Я всех призову к ответу.

— Я… я проверю…

— Теперь идите и займитесь делом. Идите, я отпускаю вас.

Люди ушли, а Бахари шагнул ко мне, но ничего не успел. Из коридоров донеслись голоса. Бахари застыл, обернувшись, и низко склонился, когда в зал вошёл Светлоликий Фарух, нечёсаный и наспех одетый.

— Хоть сейчас ты там, где я приказал! — воскликнул он. — Что за шум во дворе?

— Тебя потревожили, о Светлоликий? — с тревогой и заботой спросил Бахари. — У людей вышла ссора. Я уже наказал виновных. Час ещё ранний, тебе стоит отдохнуть. Прислать целителя в твои покои?

— Я уже не усну, и это твоя вина, ведь это ты подбираешь людей… Но что с делом, которое я поручил тебе?

— Не гневайся, о Светлоликий, но дело займёт больше времени, чем тебе бы хотелось.

Юноша поглядел зверем, и Бахари вскинул руки, упреждая его слова.

— Тебе удалось добиться ответа быстро, о Светлоликий, но это был не тот ответ, которого ты желал, иначе ты не нуждался бы в моей помощи. Как видишь, спешка не всегда хороша. Попробуем иной путь…

— Моему терпению есть предел, Бахари, — негромко сказал юноша, подходя ближе, — и лучше бы тебе не испытывать его. Я дал тебе дело, а ты сдвигаешь сроки, да ещё и хочешь сказать, что я справился плохо? Со мной он заговорил — ты не смог добиться такого, мой отец не смог, дед не смог!

— Ты совершил небывалое, о Светлоликий, — сказал Бахари без насмешки. — Нас всех сдерживал страх. Однажды было сказано, что людскую кровь жертвовать нельзя… Но когда Старший Брат заговорил с тобой, не предостерёг ли он от чего-то?

— Нет! Он ничего не сказал о крови. В колодце сидит вор и даром ест мой хлеб. Он сознался в убийстве торговца, потому ему отрубят руку и побьют камнями, так возьми его кровь для дела, Бахари! Не дай ей пропасть!

— Мы ещё не расспросили его, о Светлоликий. Я и в этом не хотел бы спешить.

— Может, мне самому сделать это? — спросил юноша, кривя рот. — Мне взяться за нож, раз некому больше и раз никто здесь меня не слушает, будто моя воля ничего не значит?

— Всё будет исполнено, — сказал Бахари, склоняясь, — но позволь мне прежде попробовать бычью кровь.

— Попробовать! Ты уже пробовал. Я дам тебе срока до темноты, а потом ты должен будешь признать, что я прав, и сделать, как я велю!

Бахари согласился.

Однажды я пал. Я утратил своё величие и с тех пор приношу только беды всем, кто рядом. Нуру, бедное дитя, поверившее, что я её спасу — где она теперь, не плачет ли о своей судьбе? Торговцам, что хотели меня продать, я не принёс удачи, и мальчик, так похожий на Нуру, обвинён напрасно.

Меня поливали кровью, и Бахари всё говорил, пока не охрип, всё взывал ко мне, а я думал: нужно встать. Нужно вступиться за мальчика, так будет правильно. Стоит подняться, и меня не оставят в покое, но я должен…

Был душный день. Кровь напитала песок и уже не сохла. Мухи роились вокруг, садились на черпаки, на потные лбы, ползали по моей спине. Мухи гудели, и гудели люди — всё сливалось в один невнятный гул. Я боялся уснуть. Я ждал, когда приведут мальчика, чтобы встать.

Вот пришёл Светлоликий Фарух и с ним другие, и остались у входа, не пошли дальше. Зал, ещё недавно белый и золотой, выглядел хуже, чем двор мясника. Воздух загустел и уже подёрнулся запахом тлена и гнили. Я приготовился, я собрал все силы. Сейчас.

— Прости нас, о Светлоликий, — сказал Бахари, склонившись. — Ничего не вышло. Старший Брат молчит. Ни бычья кровь, ни людская его не пробудила.

Я не мог понять, о чём он говорит. Я пытался, но мысли гудели, как мухи, разлетались… Он сказал что-то важное. Мне стоило это понять, но я никак не мог вернуться к мыслям. Что-то вершилось, звучали слова, а я, скованный странным спокойствием, будто глядел издалека, и меня ничего не трогало.

— Так ты уже взял людскую? — спросил наместник.

Он готов был гневаться оттого, что его приказание опять не исполнено, но теперь гнев утих. Хмуря брови и кусая губы, Фарух глядел озадаченно.

— Вот она, в кадке, и кадка почти пуста. Может быть, это дурная кровь и она ни на что не годится…

Я медлил, и стало поздно.

Я устал от одних только мыслей о том, что придётся втолковывать этим людям, я тянул — и теперь мне незачем вставать. Я предал Нуру, я предал её дважды, и кровь мальчика с синими глазами теперь на мне.

Пусть я и покрываюсь трещинами, может, я проживу достаточно, чтобы время успело исправить всё. Уйдёт всё, свершённое и не свершённое мной. Уйдут в прошлое и эти младшие дети — их быстрые жизни мелькнут, и станет неважно, на сколько вдохов они могли быть длиннее. Новые дети не узнают о моей слабости и трусости, но как быть с тем, что об этом знаю я сам? Как быть с тем, что я никогда не забуду?

Светлоликий Фарух ушёл, ушли и другие. Позже всех убрался Бахари, спросив напоследок задумчиво:

— Может быть, о Старший Брат, кровь должна быть отдана тебе добровольно? Или только кровь Светлоликого угодна тебе?

Я не просил крови. Я никогда её не просил! Мне не нужна ничья кровь — но я остался один, и некому было услышать меня.

Великий Гончар сердился. Снаружи стало черно, и хлестала вода, но она не попадала сюда и не могла смыть моей вины. На гончарном круге вспыхивали трещины, освещая кровавый зал.

Мне почудилось, что пришла Нуру с ведром, как раньше. Улыбнувшись, она окатила меня водой — и пропала.

Я заплакал.

Глава 12. Колодец

Место, куда бросили Поно, прежде было настоящим колодцем, только он высох. Лёжа на гнилой соломе, Поно взглянул наверх, утирая разбитый нос, и успел ещё разглядеть старую кладку с выемками, куда можно поставить ногу, неровные камни, выглаженные водой — и решётка опустилась с лязгом, а на неё со скрежетом наползла плита. Оставили щель, только чтобы пленник не задохнулся. Поно опустил глаза — черно.

Он торопливо посмотрел наверх, где под узкой полоской света серела кладка. Один ряд, два, три, четыре… пять, шесть… Дальше не видно. Нет! Один камень, два камня…

— Отпустите! — закричал Поно, срывая голос. — Отпустите меня! Я невиновен!

— Кричи, пока горло не лопнет, — откликнулся человек сверху. — Убийцы и воры громче всех кричат, что невиновны. Мы уходим — хоть обкричись!

— Послушайте!

Он поднялся, оскальзываясь на смердящем гнилье, и, задрав голову, выкрикнул в равнодушное пятно света, выплёскивая боль и страх — так, что сам оглох:

— Дайте мне сказать!.. Послушайте! Послушайте, а тогда судите!.. Дайте сказать!..

Голос его утих, и колодец до краёв наполнила мёртвая, душная, сырая тишина. От неё гудело в ушах. Поно выставил перед собой руки, зажмурился и на ощупь отыскал стену. Под ногами хлюпало при каждом шаге. Он представил: это берег моря, сырой песок, и густым ковром на нём — выброшенные штормом подводные травы.

И тела рыб, много мёртвых, гниющих тел. Море застыло, а может, ушло далеко-далеко, так, что и голоса не слыхать. Остался лишь берег смерти, где все найдут гибель: травы, и рыбы, и он…

Не открывая глаз, он замотал головой, чтобы прогнать видение.