Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 35)

Он отшатнулся, едва не упав, и выставил руки перед собой.

— Ты… Ты говоришь! Я был прав, а они не хотели слушать. Не смей отказывать мне, отведи!.. Ты отведёшь. Я дам тебе всё, о чём только попросишь!

— Слышал ли ты, дитя? Источника больше нет.

— Не слышал и не желаю. Веди! Укажи место, и мои люди раскопают источник. Указывай! Мы отправимся в путь немедленно.

Я пожалел, что заговорил, но сделанного не воротишь. Я молча глядел на юношу, а он — на меня, дрожа от нетерпения и кусая губы.

— Что ты молчишь? — воскликнул он. — Твоё дело вести, о прочем будут думать другие. Скажи, что тебе нужно — ты всё получишь!

Что он знал? Всё, чего я хотел — вернуться назад, в тот день, когда ото всех ушёл. Не бежать должен был я, а найти в себе силы, чтобы признаться братьям и сёстрам: я слаб, я едва их не предал. Едва не пустил зло в эти земли, я, приставленный быть их защитником, едва не разрушил всё, над чем трудился Великий Гончар и что с такой любовью взращивали мы, старшие дети.

Я должен был оставаться с ними рядом, и что бы ни ждало их, разделить эту судьбу. Теперь не пришлось бы гадать, куда они пропали. Не пришлось бы доживать одному, и впервые бояться смерти, и бояться того, что будет потом.

Но разве это дитя способно вернуть меня в давно прошедший день? Этого не сумел бы и сам Великий Гончар.

— Говори со мной! — повелел юноша, вскинув голову: глаза прищурены, ноздри раздуты. — Не захочешь по-хорошему, велю развести огонь у твоих ног. Ты ощутил моё прикосновение — может, почувствуешь и боль, даром что каменный! Решай, я зову людей.

И он бросился прочь, крича:

— Бахари!.. Найдите мне Бахари!..

Я остался, глядя на жёлтый круг забытой лампы, моля её не гаснуть прежде, чем придёт рассвет. Я боялся, что вновь увижу во тьме мёртвый город — а может, братьев и сестёр, поверженных в прах. Я боялся увидеть холодный укор их мёртвых глаз, их строгие лица, покрытые трещинами, из которых сочится кровь.

— Кровь! Почему ты не слушал меня? Как я и сказал, его подняла людская кровь!.. Я приказал тебе оставаться здесь, а ты ушёл, Бахари. Что же, тебе всё равно, что будет со мной? Тебе нет дела до того, о чём я прошу?

Они вошли — взволнованный юноша и его спутник в простой одежде и грязных сандалиях; на колене темнел мокрый след. В этом месте, белом и золотом, где он нашёл грязь?

— О Светлоликий, я виноват перед тобой безмерно, — сказал он, опустив голову. — Я вышел ненадолго.

— Где ты был? — с подозрением спросил юноша. — Спал? Ты спишь спокойно, зная, что я не могу?

— Для ритуала нужна была кровь. Я отлучился, чтобы всё подготовить, ведь без этого не вышло бы продолжить. Так тебе удалось услышать его, о Светлоликий? Что он сказал?

— Неважно, — кривя губы, ответил юноша и поглядел на меня. — Теперь ты его спроси! Ну, говори, каменный истукан, чего ты хочешь за услугу.

Я промолчал.

Я хотел бы уснуть. Забыть обо всём, ничего не слышать, не чувствовать боли, и так, во сне, тихо рассыпаться на куски. Уйти и не знать, что ушёл.

— Выпытай у него, что он хочет! Залей его кровью, а не будет слушать, жги его огнём! Жги! Пусть скажет, куда нам идти!.. Почему он молчит? Пусть скажет! Я дал свою кровь!

Светлоликий Фарух, наместник Великого Гончара и отец земель, кричал, брызжа слюной, и указывал на меня с гневом. Бахари протянул руку, но не осмелился коснуться его плеча. Рука опустилась.

— О Светлоликий, будь милостив, выслушай, — начал он и умолк, ожидая, когда юноша обернётся, а затем продолжил:

— Ты угрожаешь тому, от кого ждёшь услуги. О Светлоликий, прошло время, когда я поучал и наставлял тебя, но, прошу, прими совет — не как от наставника, но как от друга. Сильному не нужно доказывать свою силу: он говорит, и его слышат. Он не верещит, раздуваясь, подобно зверю кушикамана, который не умеет решать споры иначе…

— Теперь ты оскорбляешь меня? — воскликнул юноша. — Берегись, Бахари! Время поучений давно прошло, в этом ты прав. Больше терпеть их я не стану. Поучая, не забывай: это со мной, а не с тобой он заговорил, хотя ты думаешь, что знаешь, как вести беседы. А если считаешь, что ты лучше меня в этом деле, то вот моя воля: к часу, когда Великий Гончар растопит печь, вызнай, где его город, и заставь его отвести нас туда! Я не пожалел своей крови, чтобы он заговорил, и уж точно не пожалею твоей.

— О Светлоликий, — сказал Бахари, склоняя голову. — Я сделаю всё, чтобы рассеять твою тревогу, и если придётся, не пожалею ни крови, ни собственной жизни. Свой долг я знаю, но даже не он движет мною, а нечто большее. Ты знаешь, как я предан тебе.

— Смотри же! Пока от тебя было не много пользы, Бахари, — сказал юноша, но голос его смягчился. — Я помню твои заслуги и знаю, ты сделаешь, что должен. Ты ни разу ещё меня не подводил.

— Отрадно слышать, что дела мои не забыты. Справедливость делает тебе честь, о Светлоликий.

— Хорошо! Мы друзья, Бахари, а друзьям лесть ни к чему. У друзей бывают размолвки и споры, но за ними следует примирение. Теперь я оставлю тебя, и когда мы увидимся вновь, я надеюсь, ты порадуешь меня.

Он ушёл туда, где качались за порогом тени, шелестя чуть слышно, поджидая его, чтобы сопроводить. Бахари проследил за ними взглядом, дождался, пока все уйдут, а затем повернулся ко мне.

— О Старший Брат, — сказал он, склоняя голову, — проживший дольше всех, ты мудр. Мы пред тобой, что дети — даже я, служивший ещё отцу Светлоликого… Вместе с ним мы объединили разрозненные земли, и они процветают. Только берег Соли и Ломаный берег не в нашей власти. Может быть, ты знаешь о том.

Заложив руки за спину, он прошёлся, взглянув на другие фигуры, и вернулся ко мне.

— Почему ты заговорил с ним, а не со мной? — спросил он. — Светлоликий Фарух не сознался, что слышал, а значит, твои слова ему не понравились. Ты отказал ему в помощи, прогнал его? О Старший Брат, лучше бы ты доверился мне, ведь у нас одна цель. Прежде чем твой народ впал в немилость, вы бродили по этим землям, стремясь принести добро. Того же хочу и я.

Он задумался, хмурясь едва заметно, и продолжил:

— Много жизней люди пытались найти ваш источник, но не нашёл никто. И к лучшему! Горе, если безрассудный получит вечность. Вечности недостоин и тот, кто несмел и слаб. Я знаю Светлоликого с рождения: я наставник его, я друг, я покорный слуга. И, зная его так долго и хорошо, я вижу, что страхи его не рассеются, и боль его не утолит вода из дивного источника. Он и дальше станет бояться за собственную жизнь и ждать предательства. Тому, кто думает о себе так много, некогда думать о других. Я тревожусь, что страх приведёт его к безумию, а что хуже, чем безумец во главе земель? Только вечный безумец, которого даже Великий Гончар не возьмёт…

Бахари обернулся, прислушиваясь к шорохам, и быстрым шагом дошёл до выхода. Осмотревшись, он ничего не заметил и вернулся ко мне.

— Я сказал много, о Старший Брат, я сказал довольно, чтобы лишиться жизни. Но я не предатель и не ищу корысти. Много времён твой народ заботился об этих землях; вы устали. Может, настал час передать эту ношу тому, кому она по силам? Тому, в чьём сердце довольно мудрости, тому, кто доказал не словами, но делом, что жаждет блага для этих земель и людей, в них живущих?

Должно быть, он говорил о себе. Никто так не думает о себе, как те, что твердят об общем благе. Но источник, из которого мы испили однажды, дарован был нам, и воля Великого Гончара была мне ясна. Я едва не нарушил её, чтобы вынести урок, забыть который не хотел и не мог.

— Я знаю, у вашего народа что-то было отнято, но не знаю, что, — продолжил Бахари. — Укажи мне, что искать, и я отыщу пропажу. Укрыватель — всё равно что вор — в моих руках, но он молчит. Если бы я знал, что искать, нашёл бы и без него!

Бахари ошибся. Вся эта земля была нашей, даже когда младшие дети называли её своей — и всё, что под землёй и на земле, принадлежало нам. Никто ничего не мог отнять. Мы владели всем — и ничем, позволяя сущему оставаться там, где должно, меняться и уходить. Вору, даже самому ловкому, нечего было у нас похищать, и что бы ни взял, он спрятал это на нашей земле. Оно оставалось нашим.

— Я дам тебе время, — сказал Бахари. — Не пытать тебя я хочу и не требовать, но говорить как с равным. Я ищу твоей помощи, это верно, но и мне есть что тебе дать. Я хотел бы заключить такой союз, чтобы каждый остался доволен, о Старший Брат.

И он, поклонившись низко, ушёл и унёс лампу с собой.

Небо уже золотилось меж белых колонн, и я слышал, как весело перекликаются птицы. Одна или две сели на край стены за моей спиной, чтобы почистить перья и, встряхнувшись, направиться дальше.

Так же, как птица, я мог подняться и уйти. Кто удержал бы меня? Но куда мне идти, не имея цели, с разбитым телом, мне, познавшему страх смерти — куда идти, не зная, сколько дней впереди? Нет, пусть тут, в этом доме, возведённом однажды моим народом, и кончится мой путь. Должно быть, из всего, созданного нами, осталось лишь это место — а из всех остался только я.

На белых стенах я видел затёртые пятна. Что-то отмывали и скоблили, оставив царапины, и чем дольше я смотрел, чем сильнее хотел разглядеть, тем отчётливее становился рисунок.

Это были мы, Дахабу и Яспи, Зумар и Таймана, Лулу и Джива — и я, ушедший, но не забытый ими, стоял рядом, плечо к плечу, во всём величии. Золотые узоры текли по моим рукам, по лбу и груди, и синие камни горели. Братья и сёстры не знали, что я пал и лишился всего. Они не забыли меня, хоть я и не помогал возводить Дом Песка и Золота. Узнав о моей слабости, не отреклись. Сквозь время они подали мне знак: пока они были здесь, я оставался одним из них.