Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 29)

— А, ты думала, я уехал. Что, не боишься, что тебе отрубят руку? И ведьмы, Чёрной Кифо, не побоишься?

— Я узнала другой страх, — сказала Нуру и ударила ладонью по груди. — У сердца свой голос и свой закон. Я не слушала его, жила чужим и не могла понять, отчего порой так тяжело. Страшно поступать не так, как велит сердце, вот что я знаю теперь. Буду его слушать!

— Твоё сердце велит красть?

— Оно велит идти вперёд, если уж решила, идти любой ценой! Когда бежишь по бычьим спинам, уже не остановишься, пока не добежишь до конца, не то затопчут… Да ты надо мной смеёшься!

— Не сердись. Сядем.

И всё-таки гадальщик улыбался.

Опустившись на землю, он достал белую дудочку, обмотанную ремешками, украшенную цветными бусинами, и покачал в пальцах.

— Там, где я жил, — сказал Мараму, — растут живые деревья. Говорят, они все были людьми.

— Не может быть! — воскликнула Нуру, садясь рядом. — Продолжай.

— Я любил одно, у берега, у реки. Когда я сидел, то слышал, как оно поёт. Раньше все это слышали, но дерево замолчало, когда ушёл мой дед.

— Умер?

— Ушёл.

— Куда?

— Кто знает, куда. Он любил мою бабку, а она его, и то была любовь сильнее жизни. Должно быть, и сильнее смерти. У них было место недалеко от реки, туда они ходили по утрам. Однажды ушли и не вернулись.

— Утонули?

Гадальщик покачал головой.

— Ушли, — задумчиво сказал он. — Там стоит лавка, её сделал дед. По утрам, если был туман, я видел издалека, как они сидят, плечо к плечу, голова к голове. Подходил ближе — их нет. Больше никто не видел. Я знаю, они ушли, но всегда вместе. Если вернутся в этот мир, опять будут вместе. Я младший сын младшей дочери, знал их мало. Мне жаль.

— Я и вовсе не помню своих, — сказала Нуру. — Знаю только, что они растили скарп. Отец взял мою мать в жёны, и все были рады: два поля соединили в одно. Так ты сделал дудочку из живого дерева? Оно кричало, когда ты резал?

— Ветка пошла в руки сама. Мне никто не поверил. Меня наказали тогда — наказали впервые, а ветку закопали, но я её нашёл. Сам сделал дудочку, и она заговорила со мной.

— Как — заговорила?

— Стала показывать то, чего я не мог знать. Только не даром. Ты говоришь, нужно слушать сердце. Это — моё сердце. Если вижу зло и молчу о нём, плохо. Если говорю, тоже плохо. Вот, я здесь, ушёл за море. Там хотели, чтобы я замолчал — так хотели, что идут по моим следам. Плохо знать лишнее. Плохо говорить лишнее. Плохо молчать.

Мараму усмехнулся, глядя на дудочку. Ветер подул. Опускалась прохлада, тускнела печь. Бык отходил всё дальше, мягкими губами собирая с кустарников листья, щипая траву, и шуршал пакари, прыгая спиной вперёд. Он прижимал к груди листву и обломки сухих ветвей, всё, что годилось на гнездо.

— Зачем тебе в Сердце Земель? — спросила Нуру. — Думаешь, спрячешься там?

— Разве от сердца убежишь за море? Я привык слушать и спросил у дудочки, но увидел не то, о чём спросил. Я видел дом, где над переходами нет потолков, только белые столбы с золотыми узорами. Я видел, как по ступеням сошёл человек, и все склонились перед ним. Он встал на колено и взял с песка дитя, и внёс в дом — и дом обрушился. Я не понял, что видел, но мне подсказали: это Дом Песка и Золота. Мне нужно туда. Я медлил. Может, теперь поздно.

— Туда, и что ты сделаешь там?

— Расскажу, что видел. Может, послушают, может, нет. Я должен, вот и всё, что знаю. Тоже бегу по бычьим спинам.

— Над тобой посмеются! Какое ещё дитя, как это понимать? И за такое тебя хотят убить? — недоверчиво спросила Нуру.

Мараму пожал плечами.

— Что-то я вижу лучше, — сказал он. — Чему-то нужно искать объяснение. Я не был в этих землях, не всё понимаю. Знаю одно: там, в Доме Песка и Золота, этих слов будет достаточно. Кому нужно, тот поймёт.

Он поднёс дудочку к губам и, помедлив немного, начал игру. Песня была другая, не та, что в саду, но послушать Нуру не успела. Лицо гадальщика помрачнело, он оборвал игру и открыл глаза.

— Что ты увидел? — спросила Нуру. — Что-то дурное?

— Нет, — ответил он, не глядя на неё. — Подожди, — и добавил что-то ещё на другом языке.

— Ты спрашиваешь у дудочки?

Мараму ничего не сказал и повернулся спиной, прежде чем заиграть. Поднявшись с земли, Нуру обошла его, но он услышал и отвернулся. Она сделала ещё шаг, чтобы видеть его лицо, и тогда гадальщик открыл глаза и убрал дудочку, хмурясь.

— Что ты видел? — спросила Нуру, садясь перед ним. — Что?

— Я не всегда вижу то, что хочу. Я ничего не увидел.

— Но ты огорчился!

— Огорчился, что не увидел. Поднимайся, нам пора ехать.

— Случилась беда? Какое-то зло? Что с мамой?

Мараму расправил ткань, устроил сумку для пакари, подозвал Мшуму. Заметив, что тот не слушает, подошёл сам и вытащил его из гнезда. Мшума заверещал, он не хотел покидать новый дом, но в сумке тут же притих.

У Мараму нашлось столько дел — не до ответов! Он пошёл за быком, но Нуру заступила дорогу.

— Скажи, — велела она. — Скажи! Что ты за гадальщик? Сам предложил погадать, а теперь молчишь!

— Пусть накажет меня Трёхрукий, — сказал Мараму, — если совру. Я не увидел то, о чём спрашивал.

— А что увидел?

— Ничего. Мне стало обидно, что я плохой гадальщик, вот и всё.

Жар угасал, позолотив небо, и глина, которую Великий Гончар не успел пустить в дело, застыла длинными полосами. Казалось, на границе земли и неба встали горы, а за ними — жёлтые пески и снова горы. Гончарный круг весь был в глине, в рыжих комьях, и густые холодные тени лежали на них.

— Он почти не работал, — сказала Нуру, поднимая глаза. — Вон сколько глины осталось. Видно, чем-то недоволен, фигурка не удалась. Может, будет размачивать.

— Может, будет, но ждать нельзя, — сказал Мараму и тоже посмотрел наверх, прищурившись. — Нужно ехать.

Когда они сели, гадальщик погнал быка в сторону от дороги. Перед ними лежала пустынная равнина, только справа, далеко-далеко, вставали холмы. Где-то в той стороне было ущелье. Был прежний дом.

— А кости? — припомнила Нуру. — Ты говорил, всё выдумываешь, но Медку достались три чёрных. Это был знак?

— Знак, но не первый, — нерадостно ответил Мараму. — Я её предупреждал.

— Ха! Предупреждай, не предупреждай, как она узнала бы, чего бояться?.. А всё-таки мне не почудилось! Я припомнила: я слышала по ночам, как зверь карабкается по стене к самому окну, чем-то гремит и уходит. Это было! Я всё говорила себе: дурной сон, — но то приходил зверь, ночь за ночью, и мог забраться к любой из нас. Должно быть, Имара знала о нём!

— Имара о таком не знала. Она заботилась о девушках. По-своему, как о товаре, но заботилась.

— Ты, может, не знаешь, но она что-то делала в комнатах и не позволяла нам смотреть. Ставила лестницу к окну. Какие дела хранятся в тайне, кроме дурных?

Гадальщик помолчал, вздохнул и нехотя ответил:

— В Таону пришёл мор. Имара из Тёмных Долин. Там верят: нужно ставить на окно миску свежей крови. Хворь заглянет ночью, чтобы напиться, и возьмёт из миски. В дом не пройдёт, человека не тронет. Так делают в Тёмных Долинах, но храмовникам это не по нраву. Они говорят, тёмная вера, плохая вера. Накажут, если узнают. Имара делала тайно.

— Вот как! А ты откуда знаешь?

— Ходил на рынок за кровью, договаривался с торговцами. Имара посылала меня. Не доверяла другим. Я обещал, что никому не скажу. Говорю тебе лишь потому, что мы уехали. Теперь помолчим: нужно слушать.

Нуру притихла.

Они ехали по равнине, где ветер причесал длинную траву, лишь редкие кустарники торчали непокорно. Мир из золотого и рыжего делался синим, и комья глины над головой темнели, наливаясь влагой.

Наконец далеко-далеко загрохотала печная заслонка, закрывая небо. Великий Гончар вздохнул сердито, взметая пыль, и, разгневавшись, повёл рукой.

Глава 10. Кута

Кута лежала на границе Цветных Песков и Сердца Земель.

К Жёлтому берегу шли корабли с Равдура, а оттуда пути караванщиков лежали через Куту. Многие дороги в Фаникию проходили через Куту, как нити сквозь золотую бусину, а оттого здесь хватало торговцев, случайных путников и тех особого вида людей, по которым сразу не поймёшь, нанялись они к кому-то в охрану или выслеживают ценный груз, чтобы отнять. Сегодня правдой могло быть то, а завтра это.

Длинная Роа, обмелевшая в эту пору, давала перейти себя вброд, и тянулись, тянулись повозки, и устало шагали быки, и ниже по течению вода мутнела и рыжела, как хвост раранги, дикого пса.