Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 31)

— Может, и для тебя открыты все пути, — сказал гадальщик, — но я никогда не вернусь домой. Твои мечты, я верю, сбудутся.

Голос его звучал печально, и Нуру тут же забыла об обиде.

— Конечно, ты вернёшься! Пойди к городскому главе, скажи, что тебе хотят зла. Ты музыкант — тебе дадут людей для охраны. Если те двое придут, их поймают!

Но Мараму лишь покачал головой.

Он без слов указал рукой на проулок. Нужно было вернуться на главную дорогу, чтобы выйти к рынку, взять в дорогу хлеба и рыбы, прихватить земляных бобов и плодов для пакари. Музыканта всюду кормили песни, но Мараму решил, что не станет пользоваться чужой добротой и делить с кем-то припасы, взятые без расчёта на лишний рот.

Узкий проулок был пуст. Не успела Нуру подивиться, отчего в этот час не нашлось других путников, которые шли бы здесь, как за спиной раздался свист. Двое вышли из-за угла и заступили дорогу.

— Снимай побрякушки, — велел один, поигрывая ножом и жадно глядя на бусы и браслеты гадальщика.

Высокий и широкоплечий, почти как каменный человек, он занял весь проулок. Плоское лицо со свёрнутым набок носом и узким лбом покрывали шрамы давних потасовок. Спутник его, ниже ростом и тощий, хоть сосчитай все рёбра, держал уже наготове мешок и озирался.

— И не дури, — раздалось за спиной.

— Я отдам, — спокойно ответил Мараму и стянул браслет с медными ногтями. — Не пугайте мою сестру.

Он успел сделать шаг вперёд — когда, Нуру не заметила, — и теперь прикрывал её плечом.

— Мой брат — музыкант! — воскликнула она. — Великий Гончар накажет вас, если украдёте у него!

— Музыкант? — сипло рассмеялся тощий. — Его камба ещё бегает на лапах!

— И разве мы крадём? — сказал человек за спиной. — Ай, как нехорошо! Он сам отдаёт. И если не хочет беды, отдаст поскорее.

— Быстрее дашь, быстрей отпустим, — докончил верзила с ножом. У него и голос был такой, будто в груди ворочались камни.

Они обступили, и некуда было деться, неоткуда ждать помощи. Впереди, так близко, лежала дорога, там шли люди, ехали повозки, но никто не смотрел сюда, не замечал неладного. А как окликнешь, если грозят ножом? Успеют ударить и сбежать прежде, чем подоспеет помощь!

Мараму снимал бусы и бросал в расставленный мешок. Бык тепло дышал, мотая головой, и подталкивал Нуру в спину. Она боялась двинуться. Воры и без того глядели недобро.

— Перстни тоже, — приказал здоровяк.

— Ишь, обвешался, как баба! — хохотнул тощий.

Гадальщик послушно стянул кольца — одно, другое.

— Нам даже еды не на что будет выменять! — воскликнула Нуру.

— О-ох, еды, — насмешливо протянул тощий. — По вам не похоже, будто знаете, как живётся без еды! Ты, а ну, всё отдавай! А девка что, пустая?

— Да, не балует он сестру, — сказал третий, тот, что всё держался позади, и Нуру почуяла над ухом его дыхание. — Ну, всё взяли?

Мараму отступил, показывая руки: ничего не осталось. Тощий рванул его одежду, и белая дудочка, выпав, покатилась по земле.

— Вот так музыкант! Не коротка ли твоя дудка? — развеселились воры, уже обрадованные лёгкой добычей.

— А ну, дай, я дуну! Как она поёт?

— Не трогайте, — попросил гадальщик.

— Ага, — ухмыльнулся верзила и занёс ногу.

Может, он собирался отшвырнуть дудочку а может, раздавить, но ничего не успел. Мараму шагнул ему навстречу, ловя под колено, и вор не устоял. Тяжело ударившись о глиняную стену, он съехал по ней спиной и застонал. Гадальщик обернулся к другому, рванул к себе мешок — тот упал, с лёгким звоном рассыпались перстни и ожерелья, а человек отшатнулся и обхватил рукой окровавленную ладонь.

— Я пальцев не чую! — завопил он. — Не гнутся!

— И никогда не согнутся, — сказал Мараму. — За воровство отнимают руку.

В руке его был нож — один из тех узких странных ножей, что Нуру видела прежде, заточенный с двух сторон. Гадальщик смотрел за её плечо, туда, где стоял третий вор.

— Сестра, собери мои вещи, — приказал он.

За спиной раздался топот — это третий сбежал, оставив своих друзей. Нуру торопливо прошла вперёд и, упав на колени, принялась бросать в мешок всё, что выпало — бусы и кольца, с землёй, с сором — что хватали дрожащие пальцы, то и бросала.

— И дудочку, — сказал Мараму.

Она положила в мешок и дудочку.

— Ах ты, пёс, гнилой рыбий потрох! — зло процедил верзила. — Я тебя, рыбья кишка, найду и на ленты порежу!

Его лицо посерело, на лбу проступила испарина. Он сидел, опершись на стену, и сжимал колено, а кровь текла ручейками — между грубых пальцев, по ноге, на землю. Его тощий друг, видно, улизнул, пока Нуру собирала вещи.

— Найдёшь, — согласился гадальщик. — Если сможешь ходить, и если тебя раньше не найдут люди. Идём, сестра, нам пора.

Кто-то уже заметил, что в переулке творится неладное, сюда глядели. Вор зашарил по земле, пытаясь встать, и пополз, оставляя за собой влажный след, тёмный след на жёлтой сухой земле.

— Что ж вы бросили меня? — захрипел он, зовя товарищей. — Вы где, чтоб вам давиться рыбьими хребтами? Помогите!

Нуру, закусив дрожащие губы, смотрела в его лицо, искажённое болью и страхом. Мараму подхватил её, усадил на спину быка и пошёл, сжимая повод. Испуганный пакари выглянул из сумки и издал долгий хриплый визг, ещё и ещё — что ему стоило закричать раньше, поднять шум, когда им грозили ножом!

Нуру закрылась руками и заплакала.

— Что такое? — раздался чей-то голос. — Случилось что?

— Воры, — сказал Мараму. — Напугали сестру.

— Воры! Прям тут, средь бела дня, да быть не может!

— Ничего не боятся, поганые!

— Так а ты куда пошёл? Ты средь людей иди — нет, понесло его туда, где никто не ходит. Ну, получил бы нож под рёбра! Мы уж одного такого нашли на днях, лежи-ит, весь обобранный, даже взять с него нечего. Вам-то свезло ещё!

— Ты, это, к городскому главе иди с жалобой! Гляди-ка, зверь кричит. Ты музыкант, что ли? А не поздно ль за зверем своим пошёл?

— Пропустите нас, — только и сказал Мараму.

Бык шёл, люди галдели, пакари визжал. Нуру плакала. Великий Гончар там, наверху, притих — видно, счёл, и без него достаточно шума.

Гадальщик направился прямиком в дом быков и телег. Этот стоял в черте города, потому у него был хозяин. Во дворе, в круглых печах, готовили съестное, повсюду шумели люди, а комнаты сдавались хотя и за небольшую плату, но уж наверное, были чище и уютнее, чем в домах, где путники хозяйничали сами.

Нуру ещё плакала и сама не могла понять, откуда берётся столько слёз. Край полотна, которым она утирала лицо, уже насквозь промок, и глаза почти не видели. Мараму протянул руку, чтобы помочь ей спуститься, но она не разглядела протянутой руки, и тогда он стащил её, обхватив за пояс, и поставил перед собой.

— Как тебя зовут, сестрёнка? — спросил он, взяв Нуру за плечи. Потом провёл ладонью у неё под носом.

— Что? — сказала она, не понимая, и с досадой оттолкнула его руку. — Не трогай, я не дитя, уж сама могу утереться!

— Я не могу звать сестру просто «сестра». Если я окликну тебя: «Эй, Синие Глазки!», выйдет ещё хуже. Скажешь, как тебя зовут? Можешь придумать имя.

— Нуру. Меня зовут Нуру, и хватит с меня придуманных имён!

— Наттис.

— Что? — опять не поняла она.

— Наттис, так меня нарекли. На этих берегах мне пришлось взять чужое имя.

— Натьис?

Мараму покачал головой и начал медленно:

— Нат…

— Нат, — повторила Нуру.

— Пусть будет Нат, — согласился он. — Но при других не зови меня так. Привяжи быка, а я договорюсь о комнате.